Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

THE MILITARY ORGANIZATION OF THE LATE ROMAN EMPIRE IN 353–395: ON THE WAY TO DIVISION OF EMPIRE

St. Petersburg Centre for Oriental Studies Publishers St. Petersburg 2022

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

заведующая кафедрой истории Древнего мира и Средних веков Уральского федерального университета им. Б. Н. Ельцина доктор исторических наук

Татьяна Викторовна Кущ

Введение

§ 1. Поздняя Римская империя во второй половине IV в. — не переход и не падение: отцы Церкви и другие

Сравнительно недавно, в 2017 г., американский антиковед К. Андо (Университет Чикаго) сделал весьма оригинальный вывод о том, что историки эпохи Ренессанса и Просвещения, от Леонардо Бруни до Эдуарда Гиббона, не столько верили, сколько настаивали на идее падения Римской империи, настойчиво стремились утвердить её в умах читателей-современников, поскольку эта идея была важна и необходима для творческого становления самих историков. «Рим должен был пасть, чтобы породить современную Европу» (Rome had had to fall to produce the European present) — так условно К. Андо сформулировал смысл рассуждений историков эпохи Ренессанса и Просвещения, предполагавших, по его мнению, что территориальные государства в Европе возникли только благодаря исчезновению Римской империи, точнее — её западной половины. Как подчеркивает К. Андо, со времен Ренессанса любое исследование по истории Римской империи в IV–V вв., написанное на каком-либо из западноевропейских языков, неизбежно содержало в себе скрытую задачу: «объяснить… траекторию, ведущую от „тогда“ к „сейчас“» (…to explain… the trajectory that led from then 'til now)[1].

В таком случае, конечно же, идея упадка или падения Римской империи, её западной половины, неизбежно использовалась историками эпохи Ренессанса и Просвещения, а также последующими поколениями историков, вплоть до начала 1970-х гг., в качестве вполне удобной объяснительной модели, показывающей (но не доказывающей!), что империя пребывала в упадке, она переживала кризис и разложение всех своих внутренних структур и в конечном итоге пала под нашествием варваров. Результатом же падения стало рождение уже новой, раннесредневековой латиноязычной Европы.

Вместе с тем, как иронично отметил П. Диас, само по себе слово греческого происхождения «кризис» изначально подразумевало резкое обострение длительного хронического заболевания, от которого страдает тот или иной организм, т. е „по сути, говоря современными медицинскими терминами, — рецидив, возобновление болезни в виде более отчетливого и ощутимого проявления её симптомов[2]. Но, с учетом данной этимологии, мы можем признать, что в содержательном плане слово «кризис» логично предполагает наличие в организме неких внутренних, скрытых и, самое главное, длительных устойчивых симптомов, которые постепенно назревают, увеличиваются и затем, в какой-то определенный момент времени, внезапно нарушают привычный механизм функционирования организма, резко ухудшают его состояние.

Рассуждая с этих позиций и применяя медицинское истолкование к терминам «падение» и, как вариант, «упадок», мы можем подчеркнуть, что данные термины как нельзя лучше соответствовали идеологическим настроениям историков эпохи Ренессанса и Просвещения: империя пала, уступив место новой Европе, но империя пала потому, что она уже давно была ослаблена внутренним разложением своего организма, т. е. своих административно-территориальных, политических и социальных институтов.

Вместе с тем, как показала Т. Фюрер, идея падения, упадка и кризиса — это прежде всего модель литературного и риторического повествования, характерная для самой античной историографии, поскольку такие историки, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Тит Ливий, Саллюстий и Тацит, в первую очередь интересовались теми периодами истории, когда древнегреческие города и римское государство пребывали в состоянии войны, эпидемии, падения морали и нравов, экономического разорения и внутренних политических междоусобиц.

По мнению Т. Фюрер, сосредоточенность историков эпохи классической Античности на проблемах упадка, кризиса и падения объясняется вполне простой причиной — они не отделяли мораль от государственных интересов, настаивали на неразрывной связи морали и государственного управления. Соответственно, им было выгодно рассказывать о разложении морали и нравственности и о гибельных последствиях этих процессов для государства и общества. Подобные сюжеты, по оценке Т. Фюрер, в большей степени отвечали литературно-художественным и эстетическим задачам греко-римских историков, рассуждения об упадке придавали их трудам более эмоциональное звучание.

Христианское же богословие, как отмечает Т. Фюрер, в отличие от языческой историографии, полагало, что любая мирская деятельность человека изначально греховна, поскольку она несет на себе печать первородного греха. Согласно тезису исследовательницы, христианские богословы активно восприняли модель упадка, разработанную в языческой историографии, но внесли в содержание этой модели важное изменение: разложение государства, а также распад общества, вражда и ненависть между людьми рассматривались не как следствие упадка морали, а, наоборот, как изначальное и единственно возможное состояние человеческой природы. Войны, разорения, бедность, голод и болезни неизбежно сопровождали, сопровождают и будут сопровождать повседневную жизнь людей — такова, по мнению Т. Фюрер, основа морально-этических рассуждений христианских богословов[3].

Наблюдения исследовательницы, в свою очередь, подсказывают, что последующая историография эпохи Ренессанса и Просвещения вполне органично усвоила идеологические настроения языческих и христианских историков эпохи Античности: идеи упадка, кризиса и падения, популярные у греко-римских авторов, повлияли и на интеллектуальную культуру Ренессанса и Просвещения, получили широкое распространение среди историков, живших в XIV–XVIII вв. В таком случае примечательна сама цикличность развития идеи упадка империи: греко-римские авторы, непосредственно жившие в Римской империи в IV–V вв., полагали и убеждали читателя, что их империя пребывает в упадке, тогда как авторы более поздних эпох тоже утверждали, что западная половина империи пребывала в непрерывном упадке и в конечном итоге пала под натиском варваров.

Но даже взгляд на историю поздней Римской империи как на некий промежуточный, переходный этап от классической Античности к раннему Средневековью, впервые высказанный в самом начале XX в. немецким исследователем А. Риглем и постепенно утвердившийся в историографии к середине XX в. во многом благодаря исследованиям А.-И. Марру[4], так и не смог преодолеть идею упадка и падения.

Μ. Формизано даже иронично назвал идею упадка «непреодолимой» (irresistible), полагая, что причина её устойчивости и распространенности в умах исследователей-антиковедов заключается в институциональных особенностях самого антиковедения как отрасли гуманитарного знания. Как проследил Μ. Формизано, в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся проблемами поздней Античности, обращались к сюжетам этого периода после изучения греко-латинских текстов эпохи классической Античности. По мысли Μ. Формизано, исследователи позднеантичных сюжетов получили свое профильное историческое или филологическое образование на основе изучения текстов эпохи классической Античности и благодаря работе именно с классическими текстами приобрели свои профессиональные компетенции.

Как результат, по мнению Μ. Формизано, специалисты по поздней Античности неизбежно рассматривают свою область исследования как конец античной эпохи, итоговую фазу её развития, как условный промежуточный этап между классической Античностью и ранним Средневековьем, по сути — как некий переход от «законной», «полноценной» и общепризнанной Античности к эпохе раннего Средневековья. Тексты, созданные в период с III по VI в., рассматриваются не как самостоятельные и самодостаточные, обладающие собственной эстетической спецификой и художественной формой, а всего лишь как поздний, завершающий этап развития классической греко-латинской литературы[5].

Еще один процесс в современном антиковедении, отмеченный Μ. Формизано: специалисты по истории ранней христианской церкви воспринимают позднюю Античность как гибель языческого мира и рождение христианского, тогда как специалисты, работающие с трудами языческих авторов, воспринимают тексты этих авторов как прямое продолжение классической Античности, а христианские тексты — как совершенно другие литературные произведения, не имеющие никакого отношения к классической Античности и отвергающие её интеллектуальные традиции[6].

Соответственно, с учетом наблюдений Μ. Формизано и других исследователей, перечисленных выше, у нас возникает вопрос о том, можем ли мы рассматривать военную историю поздней Римской империи во второй половине IV в. как путь к неизбежному распаду и падению в пределах её западной половины и как путь к ослаблению (разорению, упадку, истощению) в пределах её восточной половины? Насколько обоснован, приемлем, а самое главное — целесообразен такой взгляд на события военной истории поздней Римской империи в период с 353 по 395 г., если мы ставим целью рассмотреть армию поздней Римской империи как совокупность отдельных войсковых подразделений? Другими словами, если в рамках периода 353–395 гг. мы ставим целью восстановить в хронологическом порядке историю тех войсковых подразделений, из которых состояла армия поздней Римской империи.

Несомненно, позднеримская военная организация включала в себя войсковые подразделения, но не сводилась к ним, тем не менее в данной монографии мы сознательно оставим за рамками обзора другие аспекты развития позднеримской военной организации и рассмотрим армию именно как совокупность войсковых подразделений.

Antiquity”? / Ed. by Μ. Fonnisano, Th. Fuhrer. Heidelberg, 2014. P. 9. В этом плане интересно отметить, что религиозные предпочтения греко-римских авторов, в свою очередь, тоже оказывают определенное влияние на современных исследователей, особенно в плане набора тех сюжетов, к которым обращаются современные исследователи. Например, как проследил в своем историографическом обзоре Х.-У. Вимер, П. Браун, работавший преимущественно с христианскими источниками, уделял много внимания богословской проблематике, деятельности святых и самому идеалу христианской святости в эпоху поздней Античности, различным обрядовым практикам христианства, считал саму христианизацию наиболее эпохальным и основополагающим процессом поздней Античности, в то время как Дж. Мэтьюз, активно изучающий правовые кодексы и труды языческих авторов, таких как Квинт Аврелий Симмах, предпочитает говорить о поздней Античности как о последней, завершающей фазе римской истории. Используя методы просопографин, Дж. Мэтьюз изучает деятельность и функции позднеримских административных структур, внутреннее устройство придворного аппарата власти, складывание и борьбу различных группировок политической элиты империи (см.: Wiemer H.-U. Late Antiquity 1971–2011. Positionen der angloamerikanischen Forschung// HZ. 2013. Bd. 296/1. S. 119–121, 124–125). Подчеркнем, что, возможно, такое условное разграничение между трудами языческих и христианских авторов вызвано прежде всего различием в содержании самих источников. Как отметил П.-Л. Малосс, языческие авторы действительно уделяли преимущественное внимание сюжетам из области истории, риторики, мифологии, активно обсуждали многочисленные проблемы современного им позднеримского общества, но совершенно не затрагивали проблемы истории христианской церкви, тогда как христианские авторы специально не интересовались вопросами светской (политической) истории и сюжетами языческой культуры, выдвигая на первый план вопросы церковной истории. Тем не менее на примере трудов антиохийского ритора Либания и церковного историка Филосторгия П.-Л. Малосс проследил, что даже между церковными авторами и языческими риторами можно найти определенные точки сближения, совпадения в идеологических воззрениях, когда христианские и языческие писатели высказывали одни и те же оценки деятельности того или иного императора. См.: Malosse Р.-L. Philostorge, Libanios et Julien: divergences et convergences // Philostorge et l'historiographie de l'Antiquité tardive / Philostorg im Kontext der spätantiken Geschichtsschreibung / Hrsg. von D. Meyer. Stuttgart, 2011. P. 203, 217–218.

В таком случае уточним свой вопрос: насколько уместными выглядят идеи упадка, падения или, как вариант, перехода при изучении истории отдельных войсковых подразделений? Чтобы ответить на этот вопрос, первоначально обратим внимание на достаточно важный факт, связанный с историографией: примерно с середины 1980-х гг. исследователи начали задавать вопрос: когда сами позднеримские и ранневизантийские авторы впервые сформулировали идею падения западной половины империи, когда они впервые высказали эту идею.

В период с середины 1980-х по середину 2000-х гг. Л. Варади, Б. Кроук и Д. Бродка последовательно, но с разным набором аргументов показали, что впервые мысль о падении Западной Римской империи была высказана не в пределах западных (латиноязычных) регионов, а в Восточной Римской империи, т. е. в грекоязычных регионах; тем не менее, как полагают указанные исследователи, подобную точку зрения сформулировал не грекоязычный, а латиноязычный автор — Марцеллин Комит, живший в Константинополе и около 518–519 гг. написавший свою хронику. По мнению Л. Варади, Б. Кроука и Д. Бродки, рассуждения Марцеллина Комита отражали официальную идеологию, в то время активно разрабатывавшуюся в Константинополе: центральная администрация Восточной Римской империи стремилась доказать латиноязычному западу, прежде всего уцелевшим представителям сенаторской аристократии, что теперь, к началу VI в., императорская власть сохранилась только на востоке, в Константинополе, а не на западе, в Риме[7].

Как проследил Б. Кроук, от Марцеллина Комита мысль о падении (или, точнее, идею падения) Западной Римской империи позаимствовал и органично усвоил Павел Диакон, лангобардский историк эпохи правления знаменитого короля и императора франков Карла I Великого (768–814), а позже, через Павла Диакона, — все последующие средневековые хронисты, и далее, через столетия, уже в XV в., идея падения перешла в труды итальянских историков-гуманистов[8].

Тем не менее в середине 1980-х гг. Ст. Краутшик высказал несколько иную точку зрения: по его мнению, рассуждения Марцеллина Комита отражали не просто официальную придворную восточноримскую пропаганду, а идеологию восстановления единой Римской империи, сформулированную Юстинианом, будущим императором, а тогда, в 518–521 гг., уже вполне состоявшимся полководцем и обладателем почетного титула консула. Как предположил Ст. Краутшик, уже в тот период Юстиниан активно высказывал идеи завоевания королевства остготов, размещавшегося в Италии, и, как результат, перехода Италии под власть Константинополя. Соответственно, по мысли Ст. Краутшика, Марцеллин Комит, входивший в состав ближайшего окружения Юстиниана, стремился доказать мысль о незаконности власти остготов в Италии. По оценке Ст. Краутшика, идея падения западной половины империи как нельзя лучше отвечала целям и задачам Марцеллина Комита[9].

В 2007 г. А. Гольтц поддержал общую логику рассуждений Ст. Краутшика, выдвинув ряд новых предположений: по его мнению, к 518 г. Юстиниан еще не придерживался четко оформленной идеологии восстановления единой Римской империи, в тот период будущий наследник престола еще не был сторонником таких взглядов. Как полагает А. Гольтц, внешнеполитические планы и настроения Юстиниана поменялись в середине 520-х гг., когда взаимоотношения Византии и остготского королевства резко ухудшились.

Согласно А. Гольтцу, к середине 520-х гг. правящая придворная элита Византии во главе с императором Юстином I (518–527) все в большей мере воспринимала остготского короля Теодориха I Великого (493–526) как врага империи, опасного конкурента в борьбе за контроль над средиземноморскими торговыми и военными путями.

Соответственно, по мысли А. Гольтца, вполне логично изменилась и официальная идеология: теперь византийская правящая элита уже вполне серьезно рассматривала возможность военной экспедиции в Италию с целью завоевания королевства остготов. Как результат, А. Гольтц, в отличие от Ст. Краутшика, датирует создание хроники Марцеллина Комита серединой 520-х гг.[10]

Вместе с тем, как показали X. Бёрм и Б. Нэф, после 476 г. в бывших западных провинциях империи активно развивались идеи восстановления империи под властью новой династии: по мнению X. Бёрма и Б. Нэф, носителями таких идей были представители духовенства, главным образом епископы крупных городов Италии, наиболее заинтересованные в воссоздании имперских структур на западе. По мысли указанных исследователей, основную роль в формировании подобных представлений сыграл епископ Павии Эннодий, современник короля Теодориха I Великого, который в своем панегирике в честь короля остготов (составлен около 507 г.) неизменно называл Теодориха римским титулом princeps и объявлял, что в лице Теодориха на территории Италии возродилась династия римских императоров.

[1] Ando С. Empire and Aftermath // Late Antiquity in Contemporary Debate / Ed. by R. Lizzi Testa. Cambridge, 2017. P. 4.

[2] Diaz P. C. Crisis, Transition, Transformation: The End of the Roman World and the Usefulness of Useless Categories // Late Antiquity in Contemporary Debate / Ed. by R. Lizzi Testa. Cambridge, 2017. P. 16.

[3] Fuhrer Th. Das Interesse am menschlichen Scheitern — Antike Konstruktionen des 'Niedergangs' einer Kultur // Décadence. “Decline and Fall” or “Other Antiquity”? / Ed. by Μ. Formisano, Th. Fuhrer. Heidelberg, 2014. S. 19, 22, 24–29, 31–33.

[4] Liebeschuetz J. The Birth of Late Antiquity// Antiquité Tardive. 2004. Vol. 12. P. 254–258.

[5] Formisano Μ. Towards an Aesthetic Paradigm of Late Antiquity // Antiquité Tardive. 2007. Vol. 15. P. 277, 279–280.

[6] FormisanoM. Towards an Aesthetic Paradigm… P. 280; Idem. Reading Décadence — Reception and the Subaltern Late Antiquity // Décadence. “Decline and Fall” or “Other

[7] Croke В. A.D. 476: The Manufacture of a Turning Point// Chiron. 1983. Bd. 13. P. 86, 90, 103, 115–116, 118–119; Värady L. Epochenwechsel um 476. Odoaker, Theode-rich d. Gr. und die Umwandlungen. Budapest; Bonn, 1984. S. 20, 25; BrodkaD. Eustathios von Epiphaneia und das Ende des Weströmischen Reiches // JÖByz. 2006. Bd. 56. S. 65, 67–68, 77.

[8] Croke B. A.D. 476: The Manufacture of a Turning Point. P. 119.

[9] Krautschick St. Zwei Aspekte des Jahres 476//Historia. 1986. Bd. 35/3. S. 366–368, 370.

[10] Goltz A. Marcellinus Comes und das 'Ende' des Weströmischen Reiches im Jahr 476 //Electrum. 2007. Vol. 13. S. 46–48. 50–55.