Ф. Майер пришел к выводу, что во многих своих речах (I, II и IV) Фемистий провозглашал идею благоразумного, рассудительного и здравомыслящего императора, который может сдержать свой гнев: именно в таком качестве Фемистий представляет Констанция читателю, именно в такой форме ритор рассказывает о деяниях императора. По мнению Ф. Майера, тем самым Фемистий пытался донести до сенаторской аристократии Константинополя мысль о том, что Констанций стремится править не с помощью оружия и насилия, а с помощью разума, он подчиняет внешних врагов империи благодаря своему милосердию: тем самым враги убеждаются в моральном превосходстве римлян и, как результат, добровольно заключают мир[344].
Но только ли идея отказа от кровопролития вдохновила Фемистия на подобные рассуждения? Почему ритор предложил именно эту идею, т. е. идею миролюбивого правителя, всегда выбирающего разум, а не гневные эмоции? На наш взгляд, как раз по той причине, о которой мы говорили ранее, а именно — в те периоды, когда Фемистий написал эти речи (I, II и IV), на римском Ближнем Востоке отсутствовали какие-либо крупные экспедиционные войска, которые могли бы эффективно противостоять персам и проводить серьезные наступательные действия.
Для сравнения обратим внимание на несколько весьма примечательных рассуждений, которые Фемистий высказал в своей первой, наиболее ранней из дошедших до нас речей, эта речь была посвящена Констанцию. В самом начале речи Фемистий красноречиво заявляет: «Я считаю, что человеколюбивый царь — это вершина дела добродетели, и для полной славы ему больше ничего не нужно» (Έγώ νομίζω τον φιλάνθρωπον βασιλέα τέλειον είναι τής του πράγματος άρετής καί ούκ εσθ' ο τι προσδείν αύτω εις ολόκληρον εύφημίαν. — Themisi. Or. I. 4b). Далее ритор задает вопрос императору: «Считаете ли Вы, что человеколюбивому мужу свойственно творить беззаконие, причинять вред людям, злоумышлять и что он творит то же самое, к чему испытывает ненависть? И совершает что-либо, достойное осмеяния? Конечно же, в таком [случае] быть справедливым — это для него принуждение. И что же? Неужели человеколюбивый [муж] пожелал бы творить произвол, вредить людям или [творить] все самое худшее? Как тогда он будет соответствовать такому названию? Конечно же, если затем он вновь покажет, что у него [есть] благоразумие. Но неужели тот, кто любит что-либо и ко всему относится [с любовью], предпочтет уничтожить это (то, что он любит. — Е. Μ.), развязав войну, проведя изо всех сил сражение и учинив погибель? В таком случае можно ли называть [такого человека] иначе, чем воинственным? Неужели тот, кто удерживает других от гнева, сам будет в гневе уничтожать тех, кого он любит, и самое главное — [неужели] гнев [в нем] не покорится человеколюбию?» (φαίνεται ύμίν φιλανθρώπου άνδρός είναι άδικείν τε καί βλάπτειν άνθρώπους καί έπιβουλεύειν καί ταύτόν τι έργάζεσθαι καθάπερ μισοΰντα; ή τούτο καί γελοίον ύπολαμβάνειν; ούκοΰν έν τφ τοιωδε αύτόν άνάγκη καί δίκαιον είναι, τί δαί; άκολασταίνειν εις άνθρώπους ή έξυβρίζειν μών έθελήσειεν αν ό φιλάνθρωπος; ή πάντων ήκιστα; πώς γάρ αν τοΰνομα άληθεύοι; ούκοΰν τόδε γε αύ πάλιν σωφροσύνην αύτω μαρτυρεί, άλλ' άρα ό φιλών τι καί περί πλείστου ποιούμενος προοίτο αν αύτό πολέμφ διαφθείραι έπιχειροΰντι, ή διαμάχοιτο αν παντί σθένει καί εϊργοι τήν λώβην; τφ ούν άνδρείφ μάλλον καλείσθαι προσήκει; πότερον δ' ό τάς των άλλων όργάς άπερύκων αύτός αν ύπ' όργής άπολλύοι τά παιδικά; ή μάλιστα φιλανθρωπίας θυμοΰ μή ήττάσθαι. — Themist. Or. I. 4c-d).
И наконец, словно отвечая на все поставленные вопросы, Фемистий утверждает: «Когда тот, у кого есть душа царя, показывает и все добродетели, собранные вместе, тогда он показывает именно такое человеколюбие. В самом деле, разве он не воздержался от жадности в той же мере, в какой [он воздержался] от жестокости, [разве] он не воздержался от бесчинства в той же мере, в какой он [воздержался] от дикости? Бесчинство же не притесняет нас и [тогда], когда мы упоминаем это слово. Ведь добродетель [в царе] правит не ради роскоши, а ради того, чтобы совершать самые достойные [дела], и душу он оберегает размышлением больше, чем тело — щитоносцами, поскольку он не замышляет никакого гнева. Ведь, как я думаю, он хорошо знает, что ему, желающему управлять другими, в первую очередь [следует] управлять самим собой» (όταν γάρ εχη τήν βασιλέως ψυχήν καί άπαντα όμοΰ τά άγαθά συνειληφυία δείκνυται, τότε έπιδείκνυσι φιλανθρωπίαν τοιαύτην. ή γάρ ού τοσοΰτον μέν πλεονεξίας άφέστηκεν όπόσον καί χαλεπότητος, τοσοΰτον δέ ύβρεως όπόσον καί άγριότητος; άκολασίας δέ μή καί τοΰνομα αύτό λυπώμεν λέγοντες· ού γάρ έν τφ τρυφάν ήγείται τό μακάριον, άλλ' έν τφ τά κάλλιστα πράττειν, καί δορυφορείται τήν ψυχήν μάλλον τφ λογισμω ή τό σώμα τοίς ύπασπισταίς, ώς ύπό μηδενός έπιβουλεύεσθαι πάθους, έπίσταται γάρ, οίμαι, καλώς ότι πρώτον άρκτέον αύτοΰ τφ βουλομένφ των άλλων άρχειν. — Themist. Or. I. 5a-d).
По мнению В. Портманна, Фемистий написал эту речь осенью 351 г., т. е. как раз по случаю победы Констанция над галльским узурпатором Магненци-ем в битве при Мурсе в Паннонии (28 сентября 351 г.), тогда как Μ. Эррингтон датировал речь августом 350 г., т. е. годом ранее[345]. На наш взгляд, аргументы Μ. Эррингтона выглядят более убедительными, более того, со своей стороны мы можем представить несколько дополнительных аргументов, подтверждающих, что Фемистий написал свою речь до битвы при Мурсе, т. е. до победы над Магненцием.
Как сообщает византийский историк и дипломат Петр Патрикий, живший в VI в., в эпоху Юстиниана, в 350 г., к Констанцию прибыло посольство от Магненция, эти послы, по словам Петра, «намеревались напомнить, чтобы Констанций отложил в сторону оружие и получил в империи первый ранг» (ύπομνήσοντες τον Κωνστάντιον όπλων άποσχέσθαι καί πρώτην εχειν έν τή βασιλεία τιμήν. — Petr. Patr. fr. 16, FHGIV, ed. C. Müller, p. 190). Другими словами, послы Магненция предложили Констанцию прекратить подготовку к военным действиям и заключить мирный договор о разделении империи на две части: восточные провинции остаются под управлением Констанция, а западные провинции переходят под власть Магненция, при этом Констанций приобретает титул старшего Августа, т. е. верховного правителя всей империи. Судя по всему, моделью для планов Магненция была система Тетрархии в период Диоклетиана, когда сам Диоклетиан обладал правами старшего Августа, а его коллега-соправитель Максимиан Геркулий был младшим Августом, т. е. подчинялся решениям Диоклетиана.
Посольство завершилось безрезультатно для Магненция: Констанций отказался от такого плана и приказал заключить послов под стражу, но для нас принципиально важен другой факт: в тот период, когда состоялась встреча Констанция с послами, под его командованием уже находилась крупная армия, вместе с которой он намеревался выступить против Магненция. Совершенно неслучайно послы Магненция предлагали Констанцию «отложить в сторону оружие», т. е. распустить армию и прекратить подготовку к войне. В этой связи обратим внимание на сообщение Иоанна Зонары, который уточняет, что переговоры между посольством и Констанцием произошли в городе Гераклея во Фракии: «Поэтому послы встретились с императором возле Гераклеи, во Фракии» (περί γοΰν τήν τής Θράκης Ήράκλειαν έντυχόντες οί πρέσβεις τφ αύτοκράτορι. — Zon. XIII. 7, Vol. Ill, ed. L. Dindorf, p. 195, 1. 19–21).
Как проследил К. С. Лайтфут, весной 350 г., узнав о мятеже Магненция, Констанций покинул Месопотамию, где он находился до этого, и переместился в Антиохию, чтобы затем отправиться в Константинополь и далее — во Фракию[346]. Соответственно, встреча Констанция и послов Магненция произошла после весны 350 г., очевидно, ближе к концу года, когда Констанций уже прошел через всю Малую Азию и прибыл во Фракию. А это, в свою очередь, еще раз подводит нас к заключению, что весной 350 г. большая часть тех войск, которые ранее размещались в Месопотамии, покинули Месопотамию и вместе с Констанцием переместились в Антиохию, а к концу того же года прибыли во Фракию, в Гераклею, где Констанций разместил свою временную ставку.
Следовательно, в 350 г., когда Фемистий произносил свою речь, в которой он так расхваливал Констанция за миролюбивую политику, ситуация на ближневосточном фронте была примерно такой же, как и в 356 г., когда префект Мусониан пытался договориться с персидскими послами, а именно — на римско-персидской границе, в Месопотамии и в Сирии, не было значительных экспедиционных войск, которые могли бы противостоять персам[347]. Как результат, логично предположить, что речи Фемистия могут служить своеобразным показателем отсутствия, или, наоборот, присутствия крупных экспедиционных войск на римском Ближнем Востоке[348].
В самом деле, в 355 г. начальник конницы Урзицин, до этого командовавший экспедиционными войсками в Месопотамии, был отправлен в Галлию для подавления мятежа Сильвана (мы рассматривали этот сюжет ранее), соответственно, вместе с Урзицином в Галлию последовали и подчинявшиеся ему экспедиционные войска[349]. Через два года, в 357 г., Констанций отправил Урзицина обратно на восток, в Месопотамию, где он оставался вплоть до своей отставки в 359 г. (PRLE I, р. 985–986, sv. Ursicinus 2). А это значит, что с 355 по 357 г. на римском Ближнем Востоке не было крупных экспедиционных войск, они вновь появились там именно в 357 г., вместе с Урзицином.
Соответственно, возникает вопрос, насколько эффективно действовала та экспедиционная группировка, которая вернулась на римский Ближний Восток в 357 г. вместе с Урзицином, смогла ли эта группировка переломить ход военных действий в пользу римлян? На наш взгляд, ответом на этот вопрос могут служить сведения Аммиана Марцеллина об осаде персами трех городов-крепостей Месопотамии — Амиды, Сингары и Безабды. Согласно Аммиану, когда Шапур приступил к осаде Амиды, в крепости находились несколько легионов, все вместе они составляли её временный гарнизон: Пятый Парфянский (quinta Parthica legio), легионы т. н. Децентиаков и Магненциаков (Magnentiaci et Decentiaci), ранее воевавшие на стороне Магненция, Тридцатый и Десятый легионы (Tricensimani Decimanique), т. н. Фортенсы («Крепкие»), Супервенторы («Нападающие внезапно»), Превенторы («Нападающие заранее») (Fortenses et Superventores atque Praeventores), а также отряд т. н. комитов-сагиттариев ('спутников-лучников', 'сопровождающих лучников'), которые, по словам Аммиана, представляли собой свободнорожденных варваров (aderat comitum quoque sagittariorum pars maior, equestres videlicet turmae ita cognominatae, ubi merent omnes ingenui barbari — «…там находилась и большая часть комитов-сагиттариев — именно так называются конные турмы, где служат все свободнорожденные варвары». — Amm. XVIII. 9. 3–4)[350].
В начале 360 г., когда Шапур, захватив Амиду, направился с войском к Сингаре, гарнизон этой крепости состоял из двух легионов, Первого Флавиева и Первого Парфянского, и «многочисленных местных [войск] вместе со вспомогательным отрядом всадников» (legiones duae, prima Flavia primaque Parthica et indigenae plures cum auxilio equitum. — Amm. XX. 6. 8). Наконец, штурмом Сингару и разрушив ее, Шапур повернул войско в сторону Безабды и приступил к её осаде; соответственно, по словам Аммиана, для защиты этой крепости «были выделены три легиона — Второй Флавиев, Второй Армянский и равным образом — Второй Парфянский вместе с многочисленными стрелками из Забдицены» (tres legiones sunt deputatae, secunda Flavia secundaque Armeniaca et Parthica itidem secunda cum sagittariis pluribus Zabdicenis. — Amm. XX. 7. 1).
В современной исследовательской литературе (Р. Блокли, Дж. Ленссен, А. Росс) основное внимание уделяется скорее не событиям в изложении Аммиана, а тем идеям, которые Аммиан хотел выразить и донести до читателя: по мнению указанных исследователей, главная цель Аммиана заключалась в том, чтобы оправдать Урзицина за военные успехи персов и представить командующего жертвой придворных интриг. По оценке исследователей, Аммиан стремился доказать, что главным виновником поражений римлян был сам Констанций, который из-за своей подозрительности не давал Урзицину полной свободы действий, доверился чиновникам, ложно обвинявшим Урзицина, и отправил его в отставку[351].
Тем не менее, даже если Аммиан стремился оправдать Урзицина, вряд ли римский историк мог намеренно исказить сведения о военных силах, размещавшихся в крепостях, поскольку Аммиан был очевидцем событий: он находился непосредственно на территории боевых действий, в Месопотамии. Соответственно, необходимо обратить внимание, что один из легионов, о которых упоминает Аммиан, — Пятый Парфянский (legio V Parthica) — совершенно не упоминается в административном справочнике Notitia Dignitatum[352], созданном уже в начале V в., между 401 и 419 гг.[353]. Еще два легиона — Первый Флавиев (prima Flavia} и Второй Флавиев (Secunda Flavia), согласно сведениям Notitia, размещались в западных провинциях, на рейнском фронте[354], в то время как Второй Парфянский (Secunda Parthica) и Первый Парфянский (Prima Parthica) легионы продолжали выполнять свою службу в Месопотамии (ND.Or. XXXVI. 29–30).
Судя по всему, к началу V в., когда был составлен текст Notitia, Пятый Парфянский легион уже давно прекратил свое существование: очевидно, он был уничтожен персами как раз во время событий 359 г. Крайне сложно сказать что-либо о Флавиевых и двух других Парфянских легионах, поскольку из-за отсутствия сведений о них в других источниках мы не можем восстановить историю этих войсковых подразделений. Можно только предположить, что к началу V в. эти легионы все же продолжали существовать, поскольку их упоминает Notitia, но составитель данного справочника мог просто изложить в главе по Месопотамии сведения, отражавшие период до 359 г.
В этой связи обратим внимание на упоминание в тексте Аммиана еще двух легионов, Тридцатого и Десятого (Tricensimani Decimanique)', на наш взгляд, эти легионы представляли собой вексилляции, выделенные из состава двух пограничных легионов — XXX Ульпиева Победоносного (XXX Ulpia Victrix) (располагался в Нижней Германии) и X Охраняющего пролив (X Fretensis), располагавшегося на персидском фронте, в Палестине. В рассказе о вторжении персов Аммиан ничего не говорит о каких-либо экспедиционных войсках, фактически большинство легионов, которые он перечисляет, так или иначе относились к пограничной армии ближневосточного фронта, входили в её состав.
Ж.-М. Карье пришел к выводу, что в IV в. любая территория, находившаяся под властью дукса и защищенная большим количеством крепостей, получала официальное название limes ('граница'); по мнению Ж.-М. Карье, слово limes начало подразумевать такой узкий (территориальный) смысл уже в середине III в.[355] В этом смысле Месопотамия образца 359 г., конечно же, была одной из таких территорий — всю эту провинцию с полным правом можно назвать словом limes, поскольку, как свидетельствует Аммиан, в её крепостях находились многочисленные гарнизоны, каждый из которых состоял из нескольких легионов, а все гарнизоны, вместе взятые, подчинялись дуксу Месопотамии. Но проблема заключалась в том, что все бремя защиты Месопотамии было возложено именно на пограничные войска, без какого-либо участия экспедиционных войск Урзицина.
Μ. Бартолини заключил, что с начала IV в., со времен Константина I, империя перешла от стратегии защиты отдаленных регионов, располагавшихся только на внешних участках границы (défense périphérique), к более сложной стратегии защиты в глубину (défense en profondeш), когда основная масса войск сосредотачивалась во внутренних землях той или иной провинции. Соответственно, по мысли Μ. Бартолини, эти внутренние войска должны были сдерживать натиск противника. Исследователь подчеркивает, что в результате перехода к такой системе обороны внешние участки границы получали меньше войск, чем внутренние земли той или иной провинции[356].
Но если принимать точку зрения Μ. Бартолини, можно заключить, что успех персов в Месопотамии в 359 г. был вызван, скорее, не слабой защитой внешних участков обороны, а отсутствием крупных экспедиционных войск именно во внутренних землях региона: из сведений Аммиана видно, что крепости на внешних рубежах Месопотамии были укомплектованы вполне мощными боеспособными гарнизонами, но сил одних только этих гарнизонов было недостаточно для борьбы с персидскими атаками. Скорее всего, экспедиционные войска, прибывшие вместе с Урзицином на Ближний Восток в 357 г., были слишком малочисленны, чтобы проводить масштабные наступательные действия против персов: к 359 г. все основные экспедиционные силы римлян все еще находились либо в Галлии, на рейнском фронте, либо в Иллирике, на дунайском фронте.
2.4. Военная кампания Юлиана против персов (363 г.)
Конечно же, Констанций прекрасно осознавал всю опасность подобного положения — фактически, к 359 г. римский Ближний Восток все еще оставался без должной защиты со стороны экспедиционных войск, соответственно, по мере возможности император пытался решить эту проблему путем перемещения на персидский фронт нескольких войсковых подразделений, но все эти меры оказались безрезультатными — полная победа над персами была возможна только при условии личного присутствия Констанция и основной массы его экспедиционных войск непосредственно на территории военных действий, т. е. в Месопотамии.
Согласно Аммиану Марцеллину, в 359 г., в самый разгар боевых действий с персами, два войсковых подразделения, переведенные в Месопотамию из Иллирика, бежали от персов в районе крепости Зевгма (юго-восток современной Турции), где они размещались в качестве сторожевого гарнизона: «Из-за всадников двух турм [численностью] около семисот человек, недавно отправленных из Иллирика для защиты Месопотамии» (namque duarum turmarum equites circiter septingenti ad subsidium Mesopotamiae recens ex Illyrico missi. — Amm. XVIII. 8. 2).
О. Шмитт предположил, что максимальная численность одного кавалерийского подразделения в позднеримской армии IV–V вв. составляла примерно 400 всадников[357], в таком случае вполне очевидно, что 700 человек, о которых говорит Аммиан, — это общая численность двух кавалерийских подразделений, вместе взятых. Как результат, численность каждой из иллирийских «турм» (в данном случае — вексилляций далматской конницы) составляла примерно 350 всадников.
Конечно же, столь малочисленные отряды вряд ли могли серьезно переломить ход боевых действий в Месопотамии в пользу римлян, тем не менее, как нам кажется, в той ситуации у Констанция просто не было возможности направить на персидский фронт более крупные силы экспедиционной армии: основные экспедиционные войска находились либо на Дунае, где они вместе с императором боролись с квадами и сарматами, либо в Галлии, под командованием Цезаря Юлиана. Когда же в конце 359 г. Констанций вместе с дунайскими войсками переправился в Константинополь, а оттуда к февралю 360 г. прибыл в Месопотамию, он решил переместить на Ближний Восток дополнительные войсковые контингенты из Галлии, чтобы, во-первых, тем самым ослабить Юлиана и лишить его возможности проводить боевые действия против аламаннов на рейнском фронте, а во-вторых, усилить свою собственную армию для более эффективной борьбы с персами.
Согласно Аммиану, в феврале 360 г. Констанций «отправил Децентия, трибуна и нотария, чтобы тот затем сразу же увел [с собой] воинов из вспомогательных отрядов — Эрулов, Батавов, Петулантов и Кельтов, и по триста человек, выбранных из остальных отрядов» (Decentium tribunum et notarium misit auxiliares milites exinde protinus abstracturum Aerulos et Batavos cumque Petulantibus Celtas et lectos ex numeris aliis trecentenos. — Amm. XX. 4. 2). Интересно, что Либаний в своей речи, посвященной памяти Юлиана, отмечает, что еще в 355 г., т. е. в тот год, когда Констанций назначил Юлиана Цезарем и отправил его в Галлию, сам император обладал властью над всей римской армией, над всеми вооруженными силами империи: «у него было войско, которым раньше в империи обладали вместе три [царя]: и множество гоплитов, и множество всадников, из них (из всадников. — Е. Μ.), как мне кажется, наиболее грозными были те, что были неуязвимы благодаря доспехам (очевидно, Либаний имеет в виду тяжеловооруженных всадников — катафрактариев. — E. Μ.)» (οΰσης γάρ αύτώ στρατιάς, οση πρότερον τρεις βασιλείας συνείχε, καί πολλών μέν οπλιτών, πολλών δέ ιππέων, ών, οίμαι, φοβερώτατον τό παρά τής σκευής άτρωτον. — Liban. Or. 18. 37).
Конечно же, даже применительно к 355 г. мы можем оценивать эти слова как явное преувеличение: в реальности под непосредственным командованием Констанция находилась только та часть его экспедиционной армии, которая размещалась вместе с ним в Северной Италии, в Медиолане (а впоследствии, с 357 г. — на среднем Дунае, в Иллирике, куда Констанций переместился для борьбы с квадами и сарматами). Другая, не менее значительная и крупная экспедиционная группировка, располагалась в Галлии для защиты рейнской границы, еще одна (третья) группировка первоначально, с 351 по 355 г., вместе с Цезарем Констанцием Галлом и начальником конницы Урзи-цином обороняла ближневосточный фронт, а затем, в 355 г., на короткое время вернулась на западный фронт, но не в Северную Италию, а в Галлию, в район современного Кёльна, куда Урзицин прибыл для уничтожения мятежного генерала Сильвана (PRLE I, р. 985, sv. Ursicinus 2).
Г.-У. Вимер и А. Пеллиццари пришли к выводу, что Либаний, столь прославлявший и восхищавшийся Юлианом, не занимал никакой придворной административной должности в период правления Юлиана: по их мнению, антиохийский ритор входил в неофициальный круг доверенных лиц, близких друзей-единомышленников Юлиана, когда тот находился в Антиохии уже в статусе императора (362 — начало 363 г.). Юлиан ценил Либания за его риторические способности и познания в области «эллинской» (языческой) философии, поэтому Либаний часто брал на себя функции посредника в переговорах между императором и населением Антиохии: по оценке Г.-У. Вимера и А. Пеллиццари, Либаний и сам воспринимал Юлиана как правителя-философа, почитавшего древних («эллинских») богов, изучавшего философию и защищавшего старую городскую земельную элиту (куриалов) от притеснений со стороны чиновников[358].
В таком случае вполне очевидно, что Либаний противопоставлял Юлиана Констанцию по принципу «благоразумный — невоздержанный», т. е. благодаря своим способностям, образованию и философскому складу ума Юлиан во всем придерживался меры, тогда как Констанций в силу своей порочности и алчности (жадности), зависти и гнева пытался забрать у Юлиана даже те небольшие войсковые силы, которыми тот командовал в Галлии, на рейнском фронте. При этом у самого Констанция, как стремится представить ситуацию Либаний, было огромное количество войск, император на самом деле не нуждался в дополнительных контингентах, просто им двигали зависть к Юлиану и чувство собственного непомерного тщеславия.
Согласно Либанию, в феврале 360 г. Констанций «требовал и переправлял [к себе] цветущую и годную к делу [часть] войска, а той части, которая лишилась сил и без дела находилась в составе [войска], он позволил остаться» (καί του στρατού τό μέν άκμάζον τε καί προς τάς χρείας έτοιμον έκάλει καί μετεπέμπετο, τό δέ παρηβηκός τε καί συνεισφέρον άριθμόν άντ' έργων εϊα μένειν. — Liban. Or. 18. 90). Антиохийский ритор добавляет, что «предлогом была Персидская война и то, что мир у Галатов [якобы] не нуждается в воинах» (πρόφασις δέ ό Περσικός πόλεμος καί τό μή δεΐσθαι τήν Γαλατών ειρήνην στρατιωτών. — Liban. Or. 18. 91). Судя по всему, количества войск, которые Констанций перевел к себе на восток в феврале 360 г., было явно недостаточно не только для противостояния с персами, но и для проведения внутренней войны с Юлианом: согласно Аммиану, через некоторое время после мятежа Юлиана, когда Констанций еще находился в Антиохии, «количество турм всадников увеличивалось, и равным образом, благодаря новобранцам в провинциях, получившим приказ, пополнения зачислялись [и] в легионы» (augebatur turmarum equestrium numerus parique studio supplementa legionibus scripta sunt indictis per provincias tirociniis. — Amm. XXL 6. 6).
Сам Юлиан в своем письме к афинскому народному собранию отмечает, что он «отправил Константию четыре отряда самых сильных пехотинцев, три других отряда, более слабых, и два самых ценных отряда всадников» (επεμψα τώ Κωνσταντίφ τέτταρας άριθμούς των κρατίστων πεζών, τρεις άλλους τών έλαττόνων, ιππέων _ τάγματα δύο τά έντιμότατα. — Jul. Ερ. ad Ath. 280d, ed. W. C. Wrighi)[359]. И. Штенгер предположил, что по своему содержанию письмо Юлиана к афинянам представляет собой смесь самых разных литературных жанров — биографии (в виде оправдания своих действий, т. е. апологии), философских рассуждений, хвалебной речи в честь самих Афин и наконец хроники, т. е. перечисления событий военно-политической истории[360].
[344] Maier F. Palastrevolution. Der Weg zum hauptstädtischen Kaisertum… S. 128–132,
[345] Portmann W. Zum Datum der ersten Rede des Themistius// Klio. 1992. Bd. 74. S. 420; Errington R. Μ. The date of Themistius' First Speech// Klio. 2001. Bd. 83/1. P. 162–166.
[346] Lightfoot С. S. Facts and Fiction… P. 113.
[347] По мнению Р. Блокли, мятеж Магненция заставил Констанция изменить стратегию боевых действий в Месопотамии — не быстрое и активное наступление, а пассивная и затянутая оборона. См.: Blockley R. С. Constantius II and Persia. P. 477.
[348] Вместе с тем следует учесть наблюдение К. Мосиг-Вальбург, отметившей, что в своей первой (самой ранней) речи Фемистий противопоставлял миролюбие и человеколюбие Констанция жестокости и бесчеловечности персидского царя Шапура II — взяв по мнению К. Мосиг-Вальбург, в рассуждениях Фемистия Шапур выполнял функции своеобразного антигероя, его главными отрицательными качествами были высокомерие, надменность, пренебрежение к подданным, которых он считал не свободными людьми, а рабами (независимо от статуса и происхождения), соответственно, в отличие от Констанция, основными эмоциями персидского царя были гнев, ненависть, раздражение. См.: Mosig-Walburg К. Zu Spekulationen über den Sasanidischen “Thronfolger Narsê” und seine Rolle in den Sasanidisch-Römischen Auseinandersetzungen im Zweiten Viertel des 4. Jahrhunderts n. Chr. // Iranica Antiqua. 2000. Vol. 35. S. 145.
[349] По мнению P. Блокли, реальной причиной перемещения Урзицина из Месопотамии в Галлию были опасения Констанция в том, что Урзицин, пользовавшийся популярностью и поддержкой среди войск восточных регионов империи, поднимет там мятеж и сам провозгласит себя императором. См.: Blockley R. Constantius II and His Generals // Studies in Latin literature and Roman History. Vol. II. Bruxelles, 1980. P. 473, 482–483.
[350] По мнению П. Кроуфорда, общая численность гарнизона Амиды составляла около 20 000 человек. См.: Crawford Р. Constantius II: Usurpers, Eunuchs and the Antichrist. Barnsley, South Yorkshire, 2016. P. 186, 200.
[351] Blockley R. С. Ammianus Marcellinus on the Persian Invasion of A.D. 359 // Phoenix. 1988. Vol. 42/3. P. 249–252, 255–258; Idem. Ammianus, the Romans and Constantius II: Res Gestae XIV. 6 and XVI. 10 // Florilegium. 1999. Vol. 16. P. 1–5 (анализ общих идеологических представлений Аммиана — упадок морали и нравственности, рост коррупции и безответственности среди чиновников в период Констанция); Lenssen J. The Persian Invasion of 359: Presentation by Suppression in Ammianus Marcellinus' Res Gestae 18.4.1–18.6.7 // The Late Roman World and Its Historian. Interpreting Ammianus Marcellinus / Ed. by J. W. Drijvers, D. Hunt. London; N. Y., 1999. P. 38, 41, 43; Ross A. J. Constantius and the Sieges of Amida and Nisibis: Ammianus Relationship with Julian's “Panegyrics”//Acta Classica. 2014. Vol. 57. P. 130, 132–133, 138–139, 141–142, 144, 147, 150 (вместе с тем А. Росс доказывает, что Аммиан позаимствовал многие образцы описания осады Амиды из панегириков Юлиана в честь Констанция, в которых Юлиан рассказывал об осаде города Нисибис персами в Месопотамии в 350 г.). Дж. Мэттьюс и К. Лайтфут согласны с этими выводами, но в то же время они признают, что сами сведения, которые передает Аммиан, обладают большой ценностью, поскольку Аммиан был очевидцем данных событий, он лично находился в Амиде во время осады и вместе с гарнизоном города отражал набеги персов. См.: Matthews J. F. Ammianus and the Eastern Frontier in the Fourth Century: a Participant View // The Defence of the Roman and Byzantine East / Ed. by P. Μ. Freeman and D. L. Kennedy. Vol. II. Oxford, 1986. P. 550, 553–554, 561–562; Lightfood C. S. Sapor before the Walls of Amida // The Eastern Frontier of the Roman Empire. Proceedings of a colloquium held at Ankara in September 1988 / Ed. by D. H. French and C. S. Lightfood. Oxford, 1989. P. 286, 290.
[352] См. индекс к тексту Notitia в издании О. Зеека: Notitia Dignitatum accedunt Notitia urbis Constantinopolitanae et laterculi provinciarum / Ed. O. Seeck. Berolini, 1876. P. 310.
[353] Zuckerman С. Comtes et ducs en Égypte autour de l'an 400 et la date de la Notitia Dignitatum Orientis //Antiquité Tardive. Vol. 6. 1998. P. 143, 144, 146; Pottier B. L'Histoire Auguste, le consul Aurelianus et la réception de la Notitia Dignitatum en Occident // Antiquité Tardive. Vol. 14. 2006. P. 231–232; Kaiser A.-M. Egyptian Units and the Reliability of the Notitia Dignitatum, pars Orientis// Historia. Bd. 64. Hft. 2. 2015. P. 245, 257; Kulikowski M. The “Notitia Dignitatum” as a Historical Source // Historia. Bd. 49. Hft. 3. 2000. P. 360, 362, 375, n. 69.
[354] Notitia Dignitatum accedunt Notitia urbis Constantinopolitanae… P. 322–323, sv. Flavia.
[355] Carrié J. — Μ. 1993: ouverture des frontières romaines? // Frontières terrestres, frontières célestes dans l'Antiquité /Éd. par A. Rousselle. Perpignan, 1995. P. 36–38, 43, 45.
[356] Bartolini Μ. Les causes du changement de la grande stratégie romaine de défense périphérique à la défense en profondeur au IIIe siècle// Ancient History Bulletin. 2003. Vol. 17. P. 201–202, 204–205, 207–209.
[357] Schmitt О. Stärke, Struktur und Genese des comitatensischen Infanterienumerus // BJ. 2001. Bd. 201. S. 97.
[358] Wiemer H.-U. Die Rangstellung der Sophisten Libanios unter den Kaisern Julian, Valens und Theodosius // Chiron. 1995. Bd. 25. S. 113–114; Idem. Kaiser und Kaisertum bei Libanios // Für Religionsfreiheit, Recht und Toleranz. Libanios' Rede für den Erhalt der heidnischen Tempel / Hrsg, von H.-G. Nesselrath. Tübingen, 2011. S. 134–136; Pellizzari A. Testimonianze di un' amicizia: il carteggio fra Libanio e Giuliano // L'imperatore Giuliano. Realtà storica e rappresentazione / A cura di A. Marcone. Milano, 2015. P. 74, 79–80. По мнению П.-Л. Малосса, отношения Юлиана и Либания в период с декабря 361 г. и до осени 362 г. были весьма напряженными, поскольку Юлиан подозревал ритора в связях с некоторыми чиновниками из ближайшего окружения Констанция II, сам же ритор никак официально не выражал свою поддержку новому императору — он не вошел в состав делегации Антиохии, торжественно встречавшей Юлиана при его вступлении в город в июле 362 г., и не участвовал в языческих церемониях, которые Юлиан провел на главной площади города. Как полагает П.-Л. Малосс, дружественные отношения Либания и Юлиана более или менее восстановились осенью 362 г., когда, наоборот, резко ухудшились отношения Юлиана и рядовых жителей Антиохии — на фоне нарастающей враждебности к своей персоне со стороны рядового населения города Юлиан стал воспринимать Либания как единственного защитника традиционных языческих ценностей в городе, который в подавляющем большинстве придерживался христианских верований. П.-Л. Малосс признает, что в тот период Либаний все же не занимал никакой официальной должности, тем не менее, как заключил исследователь, Юлиан назначил его официальным историографом своего персидского похода и в связи с этим даже отправил ритору письма с описанием своих территориальных передвижений. См.: Malosse Р.-L. Les alternances de l'amitié: Julien et Libanios (349–363 et au-delà) //Revue de philologie. 1995. Vol. 69/2. P. 253–260, 262.
[359] Зосим пишет, что первоначально Констанций приказал Юлиану «отправить два отряда воинов, находящихся среди Кельтов (т. е. в Галлии. — Е. Μ.)» (τάγματα δύο τών έν Κελτοίς στρατιωτών έκπεμφθήναι. — Zos. III. 8. 3), а затем потребовал переправить к нему в Месопотамию «другие военные отряды» (ετερα τάγματα στρατιωτικά) и наконец «четыре илы (алы. — Е. Μ.)» (τέσσαρας ΐλας. — Zos. III. 8. 4), т. e. четыре конных отряда.
[360] Stenger J. Gattungsmischung, Gattungsevokation und Gattungszitat. Julians Brief an die Athener als Beispiel // Würzburger Jahrbücher für Altertumswissenschaft. 2006. Bd. 30. S. 161–164, 166–170.