перед чем-то важным. Не до, а уже в процессе принятого решения.
— Закрой дверь, — сказал он.
Не «пожалуйста». Не «Марина Васильевна». Просто — закрой. Я закрыла, осталась стоять у
двери с картой в руках.
— Обход. Как самочувствие?
— Маслова, — сделал шаг от окна. — Убери карту.
— Не поняла…
— Убери карту и посмотри на меня.
В голосе не было грубости. Была та тихая, абсолютная твердость, которой не спорят. Я
опустила карту вдоль бедра и посмотрела.
Он прямо, без прищура, без своей обычной оценивающей прохлады смотрел в ответ. Это было
почти невыносимо, такой взгляд от такого человека. Я держала его секунду, две, потом мои
глаза дернулись в сторону.
— Вот, — сказал он тихо. — Именно это.
— Что — это?
Он прошел еще несколько шагов и остановился в двух метрах от меня. Достаточно близко, чтобы
я чувствовала это расстояние как физическую величину.
— Ты отводишь взгляд каждый раз, когда я смотрю на тебя по-настоящему. Ты уходишь раньше,
чем заканчивается разговор. Ты делаешь все правильно и быстро, чтобы не оставаться дольше,
чем безопасно.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то профессиональное и закрывающее тему.
— Не надо, — сказал он. — Я не закончил.
Закрыла рот.
— Три дня ты ходишь с таким лицом, как будто приняла приговор и теперь его исполняешь. Я не
знаю, что случилось, — он чуть качнул головой. — Нет, знаю. Слышал обрывок разговора про
бывшего мужа.
Кровь бросилась в лицо.
— Это не твое...
— Послушай меня, — он говорил ровно, без нажима, но каждое слово стояло на своем месте как
гвоздь. — Я двадцать лет читаю людей. Это моя работа, моя жизнь, я умею это лучше, чем