что-либо другое. И я вижу тебя, Маслова. Не доктора, а тебя.
Я смотрела на него и молчала. Внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать ровно.
— Вижу женщину, которая решила, что она слишком много. Слишком сложная, слишком занятая,
слишком... — он сделал короткую паузу, — пышная может быть. Слишком всего. И поэтому заранее
уходит сама, раньше, чем успеет уйти кто-то другой.
Слово «пышная» в его устах прозвучало не как характеристика, а как что-то другое. Как будто
он произнес его намеренно, чтобы я услышала именно так, как он это имеет в виду.
— Я не... — начала, остановилась. Потому что это была ложь, а он бы ее увидел немедленно.
— Тот человек, — сказал Тимофей, — который ушел и нашел себе другую. Он тебя не видел. Это
его потеря, а не твой дефект. Разница важная.
В горле стало тесно, я смотрела на него и думала о том, что ненавижу этот разговор.
Ненавижу, что он видит то, что я тщательно убирала за двойными стеклами профессионализма.
Ненавижу, что он стоит передо мной в двух метрах и говорит вслух то, что я сама себе
говорила только в самые темные ночи, наедине, без свидетелей.
— Тимофей Александрович...
— Тимофей, — поправил он. Без раздражения. Просто поправил.
Шаг вперед, теперь расстояние между нами стало меньше, он стал близко, ощутимо близко. Я
должна была отступить, но не отступила.
— Ты знаешь, что я думал первые две недели? — спросил тихо.
— Нет.
— О том, как ты стоишь у операционного стола. Как ходишь по коридору. Как делаешь перевязку
в темноте и думаешь, что я сплю, — помолчал секунду. — О том, что ты красивая. По-настоящему
красивая. Не несмотря на «что-то», просто красивая.
Это было слишком. Слишком прямо, слишком близко, слишком похоже на то, что я запретила себе
хотеть слышать.
— Не надо, — голос вышел тише, чем я хотела. — Тимофей, я твой лечащий врач. Между нами не
может...
— Ты боишься.
— Я реалист.
— Ты боишься, — повторил без осуждения, как факт. — И я понимаю, почему. Но ты стоишь здесь