и не уходишь. И это тоже факт.
Я стояла. Не уходила.
Он медленно поднял руку, давая время отстраниться, и кончиками пальцев убрал прядь волос с
моей щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но я почувствовала его всем
позвоночником, от шеи до основания.
— Посмотри на меня, — сказал тихо.
Я посмотрела. Вблизи его лицо было другим. Без дистанции, которую я всегда между нами
держала, оно было просто — лицом. С мелкими морщинами у глаз, с сединой в короткой бороде,
со шрамом на подбородке, о котором я не спрашивала. Взрослое лицо, прожитое, настоящее.
Его ладонь осторожно, вопросительно легла на мою щеку. Теплая, большая, с твердыми мозолями
у основания пальцев. Я закрыла глаза на секунду, просто потому что не могла не закрыть.
— Марина, — только имя, без продолжения.
Когда он наклонился и тихо, почти невесомо коснулся губами моих губ, совсем не так, как я
могла бы ожидать от такого человека, у меня перехватило дыхание. Это было не похоже на то,
что я помнила. Не было напора, не было того ощущения, что тебя берут. Было другое — вопрос,
который он задавал очень медленно и очень внимательно, и ждал ответа.
Я ответила. Руки нашли его плечи сами, сначала для того чтобы удержаться, потом просто
остаться. Его ладони скользнули к моей талии, обхватили, уверенно, без извинений, без той
паузы, которую делают мужчины, когда не знают, как отнесется женщина к собственным формам.
Он знал. И ему было хорошо. Это я почувствовала раньше, чем успела об этом подумать. Когда
мы отстранились, я не знала, сколько прошло времени. Смотрела на него, он на меня. Дыхание у
меня было неровным.
— Это...
— Не говори сейчас ничего умного.
Я закрыла рот. Постояла секунду. Потом подняла карту с пола, когда выронила, не заметила,
пошла к двери, руки слегка дрожали.
— Маслова.
Обернулась, Тимофей стоял посреди палаты и смотрел на меня. На лице было то самое
выражение, которое я видела однажды ночью в половине первого, открытое, без панциря.
— Завтра дежурство? — спросил он совершенно серьезно.