– Мыслями других людей? – он отодвинулся от стола, на котором лежали тощие стопки бумаг, дернул холеной щекой, нагнулся и вытянул снизу ящик. – Это кто же так сказал?
– Марсель Пруст, – произнес я с вызовом.
– Понятно, – он выложил на стол бланк рецепта, задвинул ящик обратно и выпрямился на стуле.
– В самом первом томе, – пояснил я. – Где Пруст про свою бабушку рассказывает.
Станислав Георгиевич никак не отреагировал. Приподнял стопку бумаг, вернул обратно, приподнял другую. На его лице мелькнула озабоченность.
– Что-то я ручки своей не вижу.
– Вот она, ваша ручка, – я кивнул в сторону пластикового стакана у него на столе. Оттуда вверх тормашками торчали канцелярские предметы, как лапы огромного жука, перевернутого на спину. Станислав Георгиевич не обратил внимания на мои слова и продолжил поиски. Наконец ручка нашлась. Станислав Георгиевич деловито щелкнул ею, склонился над столом и принялся заполнять бланк. Пока он этим занимался, время тянулось невозможно долго. Я разглядывал огромные черные стрелки на часах, похожие на кости скелета. Та, что потоньше, двигалась по кругу с глухим хрустом. При этом рывками, нервно, как будто через силу, то замирая, то резко дергаясь вперед.
– Пруст, значит? – снова заговорил Станислав Георгиевич, не отрываясь от своего занятия. Видимо, он все-таки решил вернуться к нашей беседе и забросить очередную петлю. Я не счел нужным повторять и только коротко кивнул.
– Не вы сами? – уточнил он. – Вам, значит, понадобился Пруст?
Было непонятно, куда он клонит, и я заторопился:
– Ну, мы же филологи, понимаете? И мы не просто сочиняем, а обязательно опираемся на какой-нибудь текст. Пристраиваемся к нему, как вагоны к паровозу.
Я почему-то почувствовал облегчение и заговорил увереннее:
– Кстати, Станислав Георгиевич, вот Пруст всё выводил из детства, все свои взрослые состояния. Может, и мне тоже…
Он закончил с рецептом и отложил ручку в сторону. Поднял на меня безразличный взгляд:
– Что – тоже?
– Ну, вот с детством поработать.
– С чем, дорогой мой, вы собрались работать?
– Я же сказал…
– С этими вашими транспортными воспоминаниями? – он побарабанил пальцами по столу и удрученно покачал головой. – Нет, мой дорогой, так не пойдет.
– Но почему?
– Почему? – он снова полез в ящик и достал оттуда канцелярскую печать. – Да потому, что вы уже их проехали, дорогой мой, эти ваши остановки. Неужели не понимаете? И прибыли совсем на другую станцию. Если уж вы собрались работать, как сами говорите, то надо работать по-честному…
– То есть?
– То есть. Ну, скажем так, не с тем, что было, и не с тем, что будет. А с тем, что здесь и сейчас. Не с вашими воспоминаниями, а с вашим отношением к ним из настоящего. С тем, как именно вы это вспоминаете.
Станислав Георгиевич поднес печать ко рту, подышал на нее, крепко приложил к бланку. Отнял руку, полюбовался сделанным и продолжил:
– Содержание тут несущественно. Уж извините, дорогой мой. Ну что там такого? Ну мост, ну поезд. Можно еще, к примеру, самолет приплести. Или пароход какой-нибудь. Например, пароход «Надежда Константиновна». Плавали на таком? На Валаам, к святым местам, где монахи и туристы? А? – Станислав Георгиевич сделал паузу. – Так чего ж не вспомнили? Многие, знаете ли, тоже боятся.
Он отложил печать в сторону и взглянул на стенные часы. Потом аккуратно опустил на стол ладони, уперся ими и слегка качнулся всем телом. На его лице заплясала улыбка.
– Эти ваши, так сказать, мемуары… Даже не знаю… Ничего в них по моей части криминального нет. Обычный человеческий страх, когда не контролируешь ситуацию. Когда ты не сам по себе, а от кого-то там зависишь. Только форма, так сказать, изложения, уж извините, говорит совершенно об обратном.
– О чем же?
– О том, что вам всё это очень даже нравится. Форма, дорогой мой, всегда содержательнее содержания.
За окном глухо тявкнула собака. Тут же в ответ раздалось недружное хлопанье, и я увидел, как в небо беспорядочно взметнулась стая голубей.