Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

Бабушка в таких случаях отвечала с ядовитым ехидством:

– Нет, дружок, это не дача Саши. Запомни, пожалуйста. Это дача академика… – тут она называла фамилию деда. – А Саша здесь просто живет.

Бабушка выросла в крикливой Одессе, где-то между Дерибасовской и Привозом, а Одесса хорошо знает цвета, но совершенно не различает оттенков.

Мне подходить к телефону категорически запрещалось. Особенно после того случая с «медицинским». Я однажды снял без спросу трубку и, выслушав, что мне сказали, громко доложил подскочившей бабушке:

– Тебе звонит из Москвы медицинский!

Оказалось, что бабушке звонил из Москвы Мелетинский, Елеазар Моисеевич, известный уважаемый ученый. Бабушка долго извинялась перед «медицинским», а меня потом отчитала и строго-настрого запретила подходить к телефону.

Но в тот раз ее рядом не оказалось, и вообще никого рядом не оказалось, поэтому я сам снял трубку. Детский голос позвал к телефону Сашу. Брат был в саду, качался на качелях и мог, наверное, подойти, но я зачем-то назло соврал:

– Саша сейчас не может с вами разговаривать. Он сидит в туалете.

В ответ засмеялись, и в телефоне послышались короткие гудки. Я тоже засмеялся и повесил трубку. После этого случая брата стали дразнить «засранцем». Теперь уже обзывали не меня одного, а нас обоих. Если мы выходили погулять, то на нас показывали пальцами и кричали:

– Смотрите, псих вышел! И с ним – засранец! Псих и засранец!

Люди в вагоне кажутся неприметными и выцветшими. Да и не люди это вовсе – в правилах пользования железнодорожным транспортом они значатся «пассажирами». Может быть, где-то там, на платформе, они и были полноценными людьми, но теперь это функции, обобщенные знаки, алгебраические переменные в железнодорожном уравнении. В лучшем случае персонажи карточной колоды: семерки, восьмерки, девятки, десятки. Наверное, если повнимательнее присмотреться, среди них попадутся валеты и дамы. Но тузов и королей тут нет точно. Тузы и короли сейчас за окном – катят по шоссе на дорогих автомобилях.

Вон через два ряда, впереди спит, привалившись виском к стеклу, человеческое изделие женского пола. Лица не разобрать, да и не надо, зато на нем отчетливо видны некрасивые черные ноздри, две ассиметрично посаженные вентиляционные дырки. Рядом примостился костлявый парень. Он держит в руках телефон и, скорчившись над ним в позе эмбриона, слегка раскачивается взад-вперед, как буёк на волнах. Уши законопачены белыми наушниками, из которых доносится монотонное пение, напоминающее мычание коровы.

Взъерошенный мужчина напротив, тот, что оказался противником транспортной торговли, сейчас с безучастным видом разгадывает кроссворд. Он изредка поглядывает в мою сторону. Лицо землистого цвета, испитое. Между ног, обутых в неряшливые ботинки, стоит пакет, тоже неряшливый, из которого он время от времени питается чипсами. Я, наверное, кажусь ему безобидным очкастым дурачком.

Слева ведут вялый разговор трое мужиков в рабочих спецовках. Вернее, говорит один, седой, тот, что постарше двух остальных. Он им втолковывает, как нужно лечиться, если тебя вдруг укусил тарантул. Позади меня, наискосок – пара молодых людей. Мне их сейчас хорошо видно – я сижу вполоборота, а когда отвернусь, они исчезнут, доказав тем самым, что люди создаются нашими взглядами и мыслями. Молодые люди тесно прижались друг к другу и сейчас о чем-то шепчутся. У парня – обобщенные черты лица, раз и навсегда застывшие в самодовольной ухмылке. А девушка внешне напоминает Олю. Такой же мягкий подбородок, такие же большие глаза и пушистые ресницы. Только накрашена очень уж вульгарно. Сейчас эта Оля номер два повернула к парню лицо, и оно выражает вожделение, впрочем слишком театральное, чтобы в него можно было поверить: взгляд прищурен, рот полуоткрыт, словно жаждет поцелуя. Я чувствую легкий укол зависти и отворачиваюсь: ни одна женщина на меня так не смотрела. Даже Оля.

– Мужики, может, в карты? – громко предлагает седой двум парням.

– Витя, блин, ну выходить же скоро… – жалуется один с детским лицом.

– Ничего, успеем! – седой резко встает. – Нужен стол!

Он тянется к полке, берет чемодан за ручку, расшатывает его и стаскивает вниз. Физиономии парней оживляются. Взъерошенный мужик напротив меня на мгновение поворачивается в их сторону, одобрительно кивает и лезет рукой в мешок за очередной порцией чипсов.

– Будешь? – спрашивает он меня.

Отрицательно мотаю головой и отворачиваюсь к окну. Платформа давно уже уплыла. Мелькают разноцветными пятнами дома, огороды, стройные сосны, блеклые кустарники, проворные автомобили на привокзальной дороге. Будто кто-то по ту сторону стекла быстро тасует колоду. Бабахнув, пролетает встречная электричка, на мгновение заслонив картину. Когда пейзаж за окном открывается снова, мой взгляд зачем-то выхватывает здоровенную березу, но тут же ее отпускает, потом цепляется за высокую башенку старой финской дачи, прилетевшую из детского воспоминания, но она тоже теряется, уступая место стелющейся в окне плотной зелени финского леса.

– Уважаемые пассажиры! – в проходе появляется очередной представитель транспортной торговли, на сей раз мужчина средних лет, в сером пиджаке. – Позвольте отнять у вас несколько минут!

– Ни хрена не позволим, – вполголоса реагирует взъерошенный сосед. Он комкает свой полиэтиленовый пакет и сует его в карман ветровки.

– Вашему вниманию, – громко произносит торговец и поднимает над головой красный светящийся кубик, – предлагается детская игрушка-фонарик! Такие игрушки в магазинах стоят…

– Дерьмо твоя игрушка! – кричит ему через весь вагон взъерошенный. Его лицо светится счастьем младенца или дикаря, колотящего в барабан. – Дерьмо! Где ты тут детей увидел, баран?!

– Это ведь у меня из детства, да?

– Что у вас из детства? – осторожно переспросил Станислав Георгиевич и посмотрел как будто бы сквозь меня. Потом слегка сдвинул брови, между которыми тут же образовалась насмешливая складка.

– Ну, – я поправил очки на носу. Они почему-то все время сползали, и лицо Станислава Георгиевича расплывалось. – Страхи эти, боязни. Индивидуальности ведь создаются мыслями других людей, так? А потом человек всю жизнь живет в этих чужих мыслях, как в паутине.

В тесном, запертом на ключ кабинете воцарилась тишина. Слышно было, как на стене стучат большие круглые часы, похожие на бубен.