Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

– Ну, дорогая…

Дверь приоткрылась, и в проеме появилось миловидное лицо официантки с детскими пустыми глазами:

– Молодые люди! Мы через десять минут закрываемся.

– Хорошо, – кивнула Оля.

Я вынул телефон и посмотрел время. Было начало двенадцатого.

– Ну, что теперь? – спросил я. – Куда поедем? Ко мне или к тебе?

Оля удивленно подняла брови.

– Ну, – смутился я. – Я же должен помочь тебе сумку с платьем довезти.

– К себе домой? – сочувственно спросила она и посмотрела в сторону.

Я виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Ладно, – примирительно сказала она. – Поедем ко мне. Только спать будешь на кухне. Устроит?

Я сказал, что устроит, хотя слукавил. Подумал, главное, домой к ней приехать – а там уж видно будет, на кухне я буду спать или где-нибудь еще.

Но и в тот раз, и в следующие разы мне действительно пришлось спать на кухне. К себе в постель Оля меня пустила только через месяц.

Интересно, а когда занятия у этой программы начинаются? Тоже через месяц? Как во всем институте или позже? Наверное, позже. Надо ведь все документы подписать, учебные планы утвердить. Не успеют. Впрочем, это не мое дело. Пусть начальство голову ломает, Никита Виссарионович, Зуев, американцы, кто там еще… Мое сейчас дело – успеть на поезд.

Иду по асфальтированной дорожке мимо детской площадки с горкой и качелями. Обычно тут полно детей и очень шумно, но сейчас пусто. Только слева, возле качелей старуха с маленьким плачущим ребенком. Нагнулась, что-то ему сердито выговаривает. Он не слушает, плачет. Подхожу ближе, слышу:

– Повторяй за мной! Витя! Повторяй за мной! Там ездиют поезда! Слышишь?! Там! Ездиют! Поезда!

Быстро прохожу мимо и слышу вслед:

– Молодой человек! У вас рюкзак сзади расстегнут!

Останавливаюсь на секунду, снимаю рюкзак – действительно расстегнут. Старуха уже выпрямилась и сердито на меня смотрит. Ребенок продолжает плакать.

– Будете так ходить – всё вытащат!

– Он не расстегнут, – говорю старухе. – Он просто воздухом здесь дышит. Но все равно спасибо.

Старуха уже не слушает. Снова нагибается к ребенку, который почему-то внезапно замолкает.

Не слишком ли много старух за одно утро? Впрочем, для Комарово – в самый раз. Зато они всё помнят. Кто, с кем, чего… Выхожу на Морскую улицу. Теперь осталось пройти совсем немного – вон уже видна железная дорога.

Я ведь тоже как старуха. Всё помню. Помню, как тут было при СССР. Вот здесь, на этом месте, стоял гастроном, рядом были ларьки, один – с мороженым, для детей, другой – с пивом, для взрослых. Чуть поодаль находился дом летних товаров. Там продавали сачки, удочки, маски, ласты, матрасы, детские надувные круги. Напротив стояла булочная.

Теперь ничего этого нет. Одни только пустые газоны с зеленой травой. Но в их очертаниях смутно угадываются и гастроном, и ларьки, и булочная, и всё остальное. Места, пустые следы, бытие как таковое, безо всякого сущего. Чистое присутствие, неоскверненное бренной материей, данной нам в ощущениях. Это как миска с собачьим кормом в доме, где нет и, наверное, никогда не будет собаки.

Я начинаю вспоминать, что когда-то давно, не на даче, а в городе, меня каждый день рано утром будил собачий вой, долгий, тоскливый, многоголосный. Около нашего дома, между метро и железнодорожной станцией, бродила стая брошенных собак. Они были вполне дружелюбны, никого не беспокоили и от людей держались на расстоянии. Ходили, обнюхивали всё вокруг, совались в мусорные урны. Но чаще грустно лежали, положив большие головы на лапы. Если пешеходы, спешившие на метро, проходили слишком близко, собаки дружно поднимались, долго смотрели, растерянно виляя хвостами. Видимо, они очень хотели принести какую-то пользу, но не знали как. Иногда им бросали красные говяжьи кости, и они, сперва рванувшись в сторону от резкого движения, тут же возвращались обратно и принимались эти кости грызть, механически, сосредоточенно, не ссорясь друг с другом. Мне казалось тогда, что эти собаки целиком переняли наши привычки. Сделались робкими, готовыми услужить, радующимися жалким подачкам, но главное – одинокими и никому не нужными. Ранним утром, еще засветло, мимо нашей станции всегда проходил товарный поезд. Самый первый. Он издавал громкий протяжный гудок, и собаки отвечали ему похожим долгим тоскливым воем, а потом принимались звонко лаять. Я всегда просыпался и потом долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, прежде чем мне снова удавалось заснуть. Я и сейчас никак не могу понять, отчего они всякий раз выли так тоскливо? Может, думали, что им подает сигналы какое-то собачье божество, которое, несмотря ни на что, помнит о них и сделает их жизнь счастливее…

Раздается резкий свист электрички. Но я уже почти у цели. Подбегаю к полотну. Надо ее пропустить. Сейчас она пролетит, я перебегу пути и успею заскочить в последний вагон. Электричка с грохотом появляется, проезжает мимо, замедляя ход. Я пропускаю ее, потом перескакиваю через серую сетку рельсов и шпал, взбегаю по ступенькам на платформу. Успел! Электричка останавливается, открывает двери. Я, задыхаясь, бегу по платформе и вижу, как люди шарахаются в стороны. С дороги, бараны! Черт… С размаху врезаюсь во что-то мягкое. Боковым зрением замечаю, что сшиб с ног ребенка лет шести. Он некрасиво шлепнулся и теперь лежит на боку, раскинув руки. Рядом пакет и разбросанные по платформе игрушки. Извините, конечно, но американцы ждать не будут. Заскакиваю на площадку последнего вагона. Перевожу дыхание. Сзади доносится детский плач и отрывистая ругань. Ничего, она того стоит, эта ваша слеза ребенка. Зато успел. «ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ! СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА – РЕПИНО!» И все-таки нехорошо получилось. Ладно… наложу на себя епитимью – съем по дороге мороженое. Оно, говорят, вредное.

Часть 2

Электричка

8 июля 2002 года. Утро продолжается