Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

Берусь за накрепко приваренную металлическую петлю, дергаю, но выдвижная дверь не поддается. Надо еще раз, сильнее. Вторая попытка – и дверь, расшатавшись, слегка отъезжает в сторону, но туго и неохотно, словно насмехается надо мной и не желает пускать в вагон. А почему, спрашивается, она должна этого желать? Ну кто я для нее такой? Чужак, случайный запоздалый путник, согласившийся на короткое время постучаться, сделаться тут своим. Инородное тело, непрочное, недолговечное, состоящее из жидкости, мягких тканей, хрящей, хрупких костей и паутины замусоренных сосудов. Да еще вдобавок ни к чему не привинченное, неприваренное и теперь движущееся само по себе по проходу между образцовыми, аккуратно прилаженными друг к другу деревянными скамейками.

Ничего, дверь потерпит. Тем более поезд, стуча колесами, покатился дальше по маршруту, домой возврата нет, и я вполне готов всей душой и всем телом соответствовать здешней застывшей жизни. Руки по-прежнему дрожат от возбуждения, но сейчас я успокоюсь, сделаю еще пару шагов (делаю), сяду у окна (сажусь) и стану неподвижен, как всё, что меня здесь окружает, как все эти деревянные скамейки, полки для багажа, пыльные окна, крючки для одежды и плакаты, предостерегающие пассажиров от опрометчивых поступков. Ставлю под ноги рюкзак, достаю оттуда книгу.

Начинаю читать – там что-то про отъезд и вокзальные прощания, – но тут же отвлекаюсь. Мне вдруг приходит в голову, что в электричку обычно заскакиваешь как в чужеродную мысль. Такое случается, ежели сочиняешь, например, научную статью. Сидишь себе поначалу вполне еще живым человеком, «со свойствами», руки нервно дрожат, зубы стучат, голос не слушается. И тут на́ тебе – старшие коллеги подгоняют теорию. Старую, заезженную, как дорога из Москвы в Петербург, но зато от всей души. Бери, хватай, она теперь твоя. Хватаешь, как велено, и сразу, с первых самых усилий чувствуешь, что всё идет не так, что это не ты ее схватил, а она тебя, притом схватила очень крепко, опутав петлями гипотез, умозаключений, формул, знаков препинания, так что не пошевелиться, и теперь изо всех сил тащит куда-то вперед, навстречу светлой научной мечте. И с каждой новой станцией, с каждой фразой, явившейся в голову помимо твоей воли, ты теряешь какую-то часть живой крови. Ты аннигилируешься, лишаешься свойств, через которые приходили удовольствия, ссыхаешься, как муха в паутине, и в конце пути выпадаешь наружу, к ссылкам, сноскам, примечаниям, списку использованной литературы, выскобленный сверху донизу, совершенно полый, но зато счастливый, как пассажир, успевший на электричку.

В детстве, в самом раннем, я их очень боялся, этих пригородных электричек. Еще я боялся мостов. Мосты, Станислав Георгиевич, поначалу никаких чувств не вызывали. Я просто знал, что они где-то там существуют. В каких-то мультфильмах, на фотографиях, в книжках с картинками и с обязательным советским назиданием про хорошо и плохо. «Утром рано два барана повстречались на мосту», – читала мне бабушка по вечерам, и я понимал, что баловаться на мосту ни в коем случае нельзя, особенно если ты баран. Можно упасть в реку.

Как-то раз, ранней весной бабушка повела меня на прогулку к Неве. Там впервые я и увидел мост. Он лежал прямо посреди реки, неподвижный, серый, как бабушкины волосы. Бабушка всю дорогу уверяла меня, что на мосту есть красивая зеленая решетка и в ней спрятаны древние мифы. Я спросил, что такое мифы, она ответила – сказки, в которых живут настоящие герои. Мы зашли на мост. Было холодно, и дул ледяной ветер. Я представлял, что увижу оживших отважных героев, красноармейцев верхом на красивых лошадях или еще лучше – индейцев с ковбоями. На худой конец ангелов, хотя ангелов на мосту мне, советскому мальчику, видеть совершенно не хотелось. Но на решетке обнаружились странные существа. Фигуры оголенных женщин. Причем оголенными женщинами они оказались только сверху. Снизу вместо ног у них из туловища торчали омерзительные рыбьи плавники. Фигуры, обращенные друг к другу, будто смотрелись в зеркало и сжимали в руках большой обруч. А вокруг них и вокруг обруча петлями извивалась морская трава. В просветах густых завитков далеко внизу я видел темные волны реки, которые шумно закатывались под мост.

– Ну что, дружок? – бабушка погладила меня по голове, как собаку. – Красиво, да? Тебе нравится?

Сзади громыхнуло, я обернулся и увидел, что мимо едет трамвай. Его обогнал вихляющий мотоцикл, выскочивший с громким ревом из-за красной машины. Та в ответ визгливо просигналила. Мост под ногами вдруг дрогнул, заходил ходуном, и мне почудилось, что он прямо сейчас развалится на куски, рухнет в реку, всё перемешает диким ливнем: трамвай, мотоцикл, меня с бабушкой – и утянет на дно. Я глядел то на шумные свинцовые волны, то на уродливые получеловечьи фигуры и боялся сдвинуться с места. Ноги обмякли. Я даже не решался смотреть на них. Думал, там у меня тоже выросли плавники, вроде тех, которые были у голых женщин на решетке. Мозг одеревенел, словно покрылся лаком. Я хотел что-то произнести, но не получилось. Слова застряли в горле, на полпути, и я чувствовал, что наружу их вытолкнуть не смогу. Бабушка что-то меня спросила, я не понял что, сглотнул слово. Она спросила еще раз, громче, потом в третий раз, и я разревелся. Тогда она сердито взяла меня за руку, и мы зашагали обратно, прочь с этого ужасного моста, туда, где стояли высокие каменные дома и где было безопасно.

Дома меня сильно отругали. Сказали, что я маленький трус и что испортил бабушке всё настроение.

Но электричка, Станислав Георгиевич, пугала меня еще больше. Она была гораздо страшнее моста. Память до сих пор оживляет во мне одну и ту же картину. Я стою на платформе и держу маму за руку. Держу как можно крепче, потому что в горле, зажатом воротничком рубашки, набухает ужас – ведь оно уже свистнуло по-разбойничьи где-то рядом и сейчас сюда явится. Чтобы не смотреть, я задираю голову, но наверху тоже нет спасения. Там прямо поперек неба тянутся жирные паучьи нити. Они гудят, сильно трясутся и вот-вот упадут прямо на меня, замотают руки, ноги, шею, так что невозможно будет ни двигаться, ни дышать. А потом явится оно. Прикатит, утащит с платформы и высосет кровь. Всю до последней капли. Или проглотит прямо целиком.

И тут оно действительно прикатывает. Со свистом и грохотом, от которого перед глазами всё переворачивается: платформа, сосны, дачи, серые высокие столбы, люди, велосипеды. Сначала является голова с глазами, носом, бородой и красным знаком посредине. Она почти человечья, но меня не обманешь. Я-то знаю, что, на самом деле, это никакой не человек, а зеленый металлический червь, огромный, раздувшийся, выпрямленный в том злом, подземном царстве, откуда он выполз на белый свет, в царстве, где всё вывернуто наизнанку и перепутано, где вместе склеены червяки, пауки и люди. Я начинаю упираться и плакать, но мама тянет меня за руку к червяку, к отверстию, которое открылось у него сбоку, затаскивает внутрь, и там внутри я уже кричу, что хочу домой и что червяк нас сейчас всех съест.

– Псих! Псих! Поезда испугался! – дразнился Саша, мой троюродный брат. Сашу привозили к нам в Комарово каждое лето. Он был старше меня на два года и поездов не боялся. Все взрослые на нашей даче считали его очень храбрым мальчиком и ставили мне в пример, особенно бабушка. Она однажды сказала, что Саша должен меня учить доброте. Прямо так и выразилась. Саша действительно взялся меня учить доброте и первым делом рассказал обо мне всем соседским детям, рассказал, что я псих и боюсь электричек. Теперь каждый раз, когда я выходил на улицу поиграть, мне кричали:

– Псих! Смотрите, псих вышел! Псих и не лечится! Псих боится поезда!

И прогоняли.

– Вас приветствует транспортная торговля!

В дальней части вагона, в проходе стоит грузная женщина в голубом полинялом плаще. На голове – серый седой беспорядок. Лицо усталое, помятое возрастом и немного встревоженное.

– Сегодня вашему вниманию предлагается комплект из пяти батареек и бактерицидный лейкопластырь! – она улыбается через силу и старается говорить очень громко.

Началось… Спокойно посидеть не дадут.

Мужчина, сидящий напротив меня с толстым цветастым журналом на коленях, вдруг поворачивает голову и бешеным гортанным криком взрывается, как шаманский бубен:

– Дерьмо твои батарейки! Слышь! И пластырь твой – тоже дерьмо! Иди давай отсюда!

Я вздрагиваю и несколько мгновений сижу парализованный внезапным страхом, будто укушенный ядовитым пауком. Зачем так орать? Но мужчина тут же успокаивается и поворачивается обратно. Встретив мой удивленный взгляд, поясняет извиняющимся тоном:

– Эти ее батарейки ни хера не работают.

Слегка выпятив нижнюю губу, я понимающе киваю. Мужчина, видимо удовлетворившись моей реакцией, снова принимается за чтение. Женщина с батарейками в руке ковыляет по проходу, с трудом переставляя короткие медвежьи ноги. Поравнявшись с мужчиной, глухо бросает, будто коротко ударяет в бубен:

– Псих! Лечиться тебе надо, засранец!

Тот никак не реагирует и даже не поднимает взъерошенной головы. С невозмутимым видом лезет в правый карман грязной ветровки, выковыривает оттуда обгрызенный карандаш. Всё, его гражданский долг полностью исполнен. Теперь – кроссворд. Молодой человек, сидящий от нас наискосок в обнимку с девушкой, небрежным жестом подзывает женщину к себе. Она наклоняется к нему, протягивает запечатанные батарейки. Молодой человек, не отрываясь от девушки, берет их, насмешливо вертит в руке, потом возвращает обратно – не надо.

Женщина ковыляет дальше. И когда она исчезает за раздвижными дверями, жалость, проснувшаяся было во мне, уходит и сменяется злорадным чувством: ее, которая здесь постоянно, сюда не взяли, зато меня в вагоне приняли как своего. Я наконец сделался видимым и, стало быть, отмстил этому царству равнодушия, всем этим раздвижным дверям, оранжевым скамейкам, полкам для багажа, пыльным окнам, крючкам для одежды и даже плакатам, запрещающим пассажирам высовываться наружу и выбрасывать в окна мусор.

Брату, Станислав Георгиевич, я, кстати, отомстил. Вышло это совершенно случайно. Соседские дети, те самые, которые называли меня психом и прогоняли, часто звонили к нам на дачу и просили позвать к телефону Сашу. Трубку обычно брала моя бабушка. Некоторые из них были хорошо воспитаны и вежливо осведомлялись:

– Это дача Саши?