— Из-за вас, вас лично! Потому что вы его подозреваете... Потому что вы всё к нему подбираетесь — что же вы думаете, я не понимаю? Вы так всё подводите, что он у вас получается уже и убийца и всё. А я знаю, что это не он. Вот вы ко мне: почему не сказала, что видела его в тот день на нашей улице? Потому не сказала, чтобы его не топить, вот почему! «Костурич был зол на вашего отца...» Да не был он зол, в нем вообще никакой злости нету. Он, может, и плохой человек, слабый, но он добрый, понимаете? Добрый! И он вовсе не вымогал, ему-то самому ничего никогда не нужно, это он для нас хотел, для нас вместе и для Лодика. А вы меня всеми этими домыслами вашими и ловушками опять к нему привязали, неужели не понимаете? Ведь он же теперь в беде, в лихой беде, что ж я, мужа в беде должна бросить, по-вашему?
— Я так не думаю, — тихо сказал Всехсвятский. — Но почему вы не хотите помочь нам выяснить правду?
XI
Никулин вернулся из командировки неожиданно, в обеденный перерыв, и Всехсвятский обрадовался, увидев его на месте. День ничего не сулил: следствие зашло в тупик. В видимый тупик. Между тем Всехсвятскому казалось, что хоть и в потемках и на ощупь, но сам он пробирается куда-то. Следствие стоит, как поезд в тупике, а он ходит по вагонам и чувствует: горяче́е, горяче́е. В этих самых вагонах, которые никуда не бегут.
Всехсвятский позвонил, чтобы привезли Костурича, и стал рассказывать Никулину о том, как подвигается дело.
— Значит, Соколовская говорит — не он?
— Утверждает, что он не мог бы. Но не это главное. Боится она говорить. Чувствую, что есть у нее еще материал, что она знает, но не говорит, за мужа боится.
— Они же в разводе! — недоуменно сказал Никулин.
— В разводе-то в разводе, — сказал Всехсвятский. — видел бы ты, как она на меня вчера накинулась. Как тигрица.
Никулин сказал:
— Может, она, как я, не верит в развод?
— Интересно, — сказал Щавинский. — Прямо по анекдоту: тетя Маня не верила в клептоманию. «Почему, — говорит, — нет такой болезни — принести другому? А взять у другого есть болезнь? Не верю!» Так и не верила до конца жизни. А ты, значит, не веришь в развод?
— Я не так выразился, — сказал Никулин, смутившись.
Пятнадцать суток Костурича перевалили за половину; в сущности, пора было обращаться к прокурору по поводу меры пресечения. Но Всехсвятский медлил, а Никулин, как назло, словно забыл про это, ничего не спрашивал. Между тем Всехсвятскому хотелось бы поговорить и о мере пресечения — может, чтобы самому себе уяснить свою позицию. Еще не точку зрения — только позицию на подступе к этой самой точке.
Уже Костурич входил в комнату, а Всехсвятский все еще не видел линии предстоящего допроса.
Костурич выглядел так же, как вчера, словно все, что произошло с ним, его размозжило. Он сидел на стуле так, будто у него не было костей, и лицо его не выражало ничего, кроме равнодушной усталости. Он ответил на первые вопросы Всехсвятского ровным, бесцветным голосом, глядя куда-то вбок и вниз, словно даже поднять веки было для него непосильным трудом. Всехсвятский предложил ему сигарету — он взял, размял в пальцах, но когда Всехсвятский поднес ему зажигалку, только мотнул головой.
— Потом. Сейчас неохота.
Всехсвятский посмотрел на него сердито.
— У меня сегодня была ваша жена, — сказал он.
Костурич поднял глаза. Всехсвятскому даже показалось, что он чуть-чуть улыбнулся. «Понравилось, что я сказал — жена, а не бывшая жена», — догадался он.
— Скандал мне за вас устроила, — сказал Всехсвятский.
— За меня? При чем тут вы?
— Она недовольна, что мы вас тревожим, расспрашиваем, не даем вам спокойно проходить трудовое воспитание.
Костурич усмехнулся.
— Термин вы нашли удачный. «Трудовое воспитание».
— Она очень на нас сердилась, что мы вас допрашиваем без адвоката.
— Это ведь, кажется, еще не делается? Да все равно. Все для меня так складывается, будто кто-то специально подстроил.
— А вы думаете, что кто-то мог специально подстроить?
— Да нет, — сказал Костурич устало. — Кому до меня дело? Кому я мешаю? То есть, конечно, я вполне готов для витрины «Они мешают нам жить». Но это по другой линии.
— Еще ваша жена выражала удивление... В общем, она говорит, что не понимает, почему вы рассчитывали, что ее отец вам поможет.