Дело о телефонных звонках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Думайте, ясно? Вспомните, кто еще знал про эту марку. Ну, люди из экспертизы. А еще кто? Частный эксперт какой-нибудь? Из приятелей кто? Есть у вас приятели-филателисты?

Костурич покачал головой.

— Давайте вспоминайте. Потому что вывод знаете какой?

— Какой? — спросил Костурич.

— А такой вывод: только вы и ваша жена знали, что у покойного Соколовского за крышкой часов, как говорится в романах, — целое состояние. Фу ты, господи, какие-то парижские тайны. Сплошной Бальзак. Или не Бальзак? Никулин, кто написал «Парижские тайны»? Не знаешь? Эжен Сю, вот кто написал. Между прочим, это надо знать, их сам Маркс разбирал. Костурич, вы тоже не знаете? Ну, ладно, вам Эжен Сю не подмога. Так поняли, какой вывод?

— Понял, наверное, — сказал Костурич. — Я же говорю: получается, как будто кто-то нарочно подстроил. Да понял, понял я! — ответил он на нетерпеливое движение Всехсвятского. — Раз об этом, об этой марке знали только мы с Аллой, значит, один из нас ее и взял. Алла отпадает — значит, я.

— Притом что вы еще и болтались в тот день около их дома. Что вас понесло, не могли, что ли, с сыном посидеть в этот день. Ну, пошла она в кино с этим Жуковым... Да знаю, знаю. Звонили вам. То-то и есть — звонили. Кстати, Жукову вы не могли сказать о марке?

— Да нет! — отмахнулся Костурич. — Никому я о ней не говорил.

— А спьяну проболтаться не могли? Вы же себя не помните, когда пьяны. Этого Фомина чуть не покалечили.

— Не знаю... Не думаю. Нет, не думаю. Когда эта история с маркой была, мы еще с Аллой вместе были.

— Что ж, вы никуда не ходили без нее?

Костурич взглянул растерянно:

— Вы знаете, практически нет. В общем, до рождения Лодьки — нет. Это потом уже, когда Лодька родился. Они, между прочим, всё нам говорили, что мы с ребенком поспешили.

— Кто они? Соколовские?

— Ну да, они. Я теперь думаю: может, и правда мы поспешили? Ну, ладно, это к делу не относится. Так вот, при Алле — не мог, в тот первый год. И тогда я еще не так... набирался... Еще себя как-то держал. Ну, а потом-то я уже о ней и не думал, о марке. С чего бы я стал про нее рассказывать? У меня хватало своего.

Всехсвятский опять забарабанил по столу.

— Ладно, Костурич, — сказал он наконец. — Добирайте свои пятнадцать суток спокойно — больше я вас сюда вызывать не буду. И прослушайте маленькую лекцию — экстракт из чужого опыта. Из моего личного, а также из опыта всего человечества.

— Пьянство — зло, — сказал Костурич.

— В двух словах — верно. Но слабо. Пьянство — преступление. Где пьянство, там преступление. Вы все равно убийца, поняли, Костурич? Вы подготовили это убийство — вашим образом жизни, вашей расхлябанностью, вашим разложением как личности. Вы давно уже дышите воздухом преступления, вдыхаете и выдыхаете воздух преступления и перестали это замечать. И за вами, по следам вашим идут трезвые, хитрые негодяи, которые осуществляют то, что вы сеете. Поняли вы, Костурич? Все это вещи немудреные. Но теперь давайте думать. Не о своем будущем — тут надо будет в больницу, лечиться, это все ладно. Сейчас вы про другое думайте. Утром думайте, днем думайте, перед сном думайте. Вы должны вспомнить, кому вы могли сболтнуть про эту марку. Ищите, как хлеба ищут. Вы возьмите в толк: от этого зависит вся ваша дальнейшая жизнь. И не объясняйте мне про алкоголь, что он вам осыпает мозги, — такого объяснения не приму. Всё! Отбудете пятнадцать суток — приходите сюда. Вам будет внизу пропуск. Всё! И не вздумайте отпраздновать свое освобождение у первого же ларька! Рано еще праздновать! Всё!

Он позвонил милиционеру, и Костурича увели. Еще не закрылась дверь за Костуричем, как он стал набирать на телефонном диске номер Аллиной работы. Когда она наконец подошла, сказал, что просит ее явиться в управление немедленно, очень срочно. Положил трубку и посмотрел на Никулина с нежностью.

— Ай, умница! — сказал он. — Ай, молодец! Сумел задать вопрос!

Никулин глядел скромно.

Всехсвятский пригорюнился и сказал:

— Я тебе портрет свой подарю. Увеличенный, чтобы ты мог его на стену повесить. И напишу: победителю-ученику от побежденного учителя. А сам уйду на преподавательскую работу.

— Пошли выпьем, Гень-Ваныч, — сказал Никулин.

— Мысль! — согласился Всехсвятский. — Тройного кофе! А когда закончим это дело, пойдем в «Север». Будем пить шампанское и кушать пирожные. За мой счет, чтот-ты! Сколько ты можешь съесть пирожных?

— Я, в общем, не очень к сладкому... — признался Никулин.

— Больше на горькую нажимаешь? Между прочим, напрасно. Вот смотрю я на этого Костурича и прямо болею душой. Когда я уйду на преподавательскую работу, я первым делом организую на кафедре общество трезвости.

— Тут я вам не помощник, — сказал Никулин.

Когда они вернулись, Алла уже ждала в коридоре.