Дело о телефонных звонках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Она права, — сказал Костурич. — Я и тогда понимал: не обязан он был нам помогать.

Всехсвятский помолчал, побарабанил пальцами по столу. И тогда Никулин сказал:

— Ведь у него была материальная возможность это сделать? Не обязан, мы понимаем. Но возможность-то он имел?

— Ну, а как же! — сказал Костурич, не задумываясь. — Марочка! Ведь марочка-то его каких денег стоит! Видели вы в его часах марочку?

Всехсвятский не посмотрел на Никулина. Он опустил глаза и видел перед собой стол да собственные короткие пальцы, которые отстукивали частую, еле слышную дробь. Он стиснул пальцы ног, чтобы лицо оставалось ненапряженным, и сказал:

— Вы-то когда ее в последний раз видели?

— Ну, когда! — сказал Костурич. — Когда еще жил там, конечно. Все ведь, в общем, из-за нее и вышло! Алла вам не рассказывала?

— Ммм... — сказал Всехсвятский. — Нет, этого она нам не рассказывала.

— Могу рассказать, если вас интересует. Теперь-то это уже не секрет. Это давно было, когда мы только поженились. Сидим мы как-то втроем за столом — Полина Федоровна по магазинам двинулась, дело к ноябрьским шло, в общем, праздники впереди, у всех настроение такое благодушное... Алла говорит: «Папа, расскажи Алику про свои часы». А у него часы такие необычные, в старину это называлось «луковица», карманные, да вы же видели. Он — говорю вам, настроение было праздничное — вынул часы, показал, рассказал, откуда они у него: после победы он, оказывается, с каким-то казаком махнулся, не глядя, ну, вы знаете, как тогда это делалось.

Всехсвятский кивнул. Еще бы ему не знать! И вдруг на минуту ударило по всем его чувствам воспоминание о том мае: свет, тепло, запах луга и солдатской кухни, беспорядочная стрельба и новенький орден Красной Звезды, который он все нащупывал украдкой...

— Ну, Никодим Ефимович вынул часы, положил на стол; я взял, повертел, открыл крышку — у них двойная крышка была. Смотрю — между крышками марка, синенькая, в прозрачном конвертике, гашеная... Я говорю: «И марка там лежала?» Он немного нахмурился — рассердился, верно, что я крышку открыл без спросу... Но ответил: «Представь себе — была». Вынул я марку, стал через прозрачную оболочку рассматривать... Понимаете, я некоторое время марки собирал, ну, как все мальчишки собирают. Потом это у меня прошло, но все-таки я кое-что читал, помнил. Смотрю — глазам не верю: «Голубой Маврикий»! Пост офис! Я говорю ему: вы знаете, что это за марка? Вообразите: он не знал!!!

— Розовая Гвиана и синий Маврикий, — сказал Никулин мечтательно. — У нас в шестом классе вдруг все с ума посходили... В общем, кино!

— Настоящее кино. Я потом спрашивал: «Никодим Ефимович, неужели вы и правда не знали?» Уверял, что не знал. В общем, я его еле умолил на экспертизу эту марку отправить. Уговорил.

— Она?

— Она. Но он это в секрете держал. Даже Полине Федоровне не сказал и нам запретил: пусть, говорит, это будет ей сюрпризом. А потом сказал: «Пусть будет нам резервом на старость». Мы, ясное дело, не возражали — его марка, его дело. Только вот когда началось это с квартирой...

Костурич опустил голову.

— Понимаете, он не хотел ее продавать в частные руки. Тут он прав был, по-моему. Это штука для государственной коллекции. Ну, ладно, сейчас уж решать Полине Федоровне, а не нам с вами. Верно?

— Верно-то верно, — сказал Всехсвятский. — Теперь Полина Федоровна — хозяйка. Но неужели она раньше не знала?

— Мы ей, во всяком случае, не говорили.

— И даже когда ссоры все эти происходили насчет кооператива?

— А ссор не было, — сказал Костурич. — Это только один разговор был, и довольно короткий. Он отказал — мы приставать не стали. Полина Федоровна, я думаю, и не знала, на что мы рассчитывали. То есть она эту марку, наверное, сто раз видела, но ей и в голову не приходило.

— И так он ее и носил — в часах?

— Так и носил. Там, где вы ее и обнаружили.

Всехсвятский вздохнул.

— В том-то и дело... — сказал он медленно. — В том-то и дело, Александр Дмитриевич, в том-то и дело, глупый вы человек, что ничего мы в тех часах не обнаружили.

— Нет?!

— Нет.

Всехсвятский покачал головою сокрушенно:

— Балда вы, Костурич. Кошмарная, всехсветная, небывалая, бесподобная балда. Давайте говорите, кому вы про эту марку еще рассказывали? Только без вранья, ясно?

Костурич смотрел на него, оглушенный и слегка ободренный.