Он был страшно доволен, Никулин это видел. И понимал, что никакая это не промашка, что сделал это Всехсвятский по моментальному вдохновению, вполне сознательно и вот празднует первую победу. Имеет право. «На мой характер, — думал Никулин, — я бы еще не праздновал, он сам говорит, рано праздновать, но...»
— У вас есть концепция, Евгений Иваныч? — спросил он.
— Фактики, фактики нам нужны, а не концепция, — сказал Всехсвятский и крепко потер руки. — Фактиков у нас маловато, чтот-ты! Но кое-что... кое-что уже есть. Вот такая марочка. Сколько все-таки она может стоить?
— Десятки тысяч. На валюту.
— Ниччего, ниччего! Вполне достаточно, чтобы... Ай, какая получается удивительная история! Хоть в «Известия» посылай! Ладно, товарищ Никулин. Вы отдадите Анечке протоколы, а я пойду проветрюсь.
Он поехал в районное отделение, где содержался Костурич, и получил там его увеличенную фотографию, предназначавшуюся для районной витрины нарушителей общественного спокойствия. Всехсвятский взял фотографию и поехал в тот самый злополучный кинотеатр. Там он походил, погулял по фойе, позвонил по телефону Никулину, зашел в буфет, поговорил с кассиршей и с билетершей. Оказалось, что билетерша в театре новая, буквально на этой неделе появилась — замещает прежнюю, которая бюллетенит. Всехсвятский поинтересовался адресом прежней, получил его — оказалось, что она живет в этом же микрорайоне, — и пошел навестить больную.
Больная билетерша была тучная, сырая женщина, с шумом переводившая дух после каждой фразы. Всехсвятский показал ей фотографию Костурича, она его узнала и соболезнующе спросила:
— Опять что-нибудь натворил?
Всехсвятский пробыл у нее около получаса, от нее снова вернулся в кино и опять поговорил там с кассиршей. Потом зашел в парикмахерскую в Дом быта — ему давно нужно было постричься. Потом поехал в клуб филателистов, но в этот день клуб был закрыт. Он поехал в их правление — там тоже было закрыто. Он помянул недобрым словом сотрудников, которые дали ему адрес и не выяснили, в какие дни эти почтенные учреждения работают. У него оставался еще сад Карла Маркса, где летом филателисты встречаются на свежем воздухе, но он рассудил, что время осеннее, и поехал домой.
XII
В следующие два дня Всехсвятский словно забыл о деле Соколовского: помогал Никулину оформлять его отчет по командировке, комментировал статьи из журнала «Человек и закон», обсуждал с Щавинским его впечатления от поездки в Москву. В конце недели он сам туда собирался, хотел выяснить, что надо смотреть в театрах. Никулин недоумевал:
— Можно подумать, что вы в Новозыбкове живете, Гень-Ванович. Тут у нас и Большой драматический, и Ленком на подъеме, и Мюзик-холл... Хоть бы раз сходили! Нашу Малеванную москвичи смотреть ездят, а вы...
— Ты мне еще должен за это спасибо сказать! — возражал Всехсвятский. — Если бы не я, ты бы был таким театралом? Кому приносит Медея Перикловна билеты? Всехсвятскому приносит, любимому начальнику. А кто ходит? Никулин с супругой ходит. И потом еще недоволен.
У Медеи Перикловны зять был театральным администратором.
В разговор включался Щавинский и принимал сторону Никулина. Сам он тоже в театр не ходил, потому что всем зрелищам предпочитал футбол, но Никулина поддерживал самокритикой:
— Называется, живем в Ленинграде. А на самом деле живем около телевизора. Знаете анекдот про телезрителя, который...
— Мало ты по Ленинграду ездишь? — недоумевал Всехсвятский.
— То я по работе езжу. А в Эрмитаж пойти со школьных лет времени не нахожу. И так во всем. Уйду на пенсию — уеду в Камышин. Телевизоры и там есть.
— Почему в Камышин? Ты ж там никогда не жил!
— Вот потому и в Камышин, что никогда там не жил. Буду в Волге рыбу ловить. Если останется там рыба.
— Никулина в гости пригласи! — сказал Всехсвятский. — Он подледным ловом увлекается. Он мне даже такую интересную деталь рассказал: корюшка на себя клюет.
— Кто ж этого не знает! — сказал Щавинский.
Всехсвятский не знал. Он смотрел на свои пухлые, короткопалые руки и с неудовольствием думал, что даже с таким простейшим мужским занятием, как рыбная ловля, они незнакомы. Не умеют, не приспособлены. Вот та пращурка, поповна, от которой достались Всехсвятскому в наследство эти коротенькие кисти, наверное, очень ими гордилась! Эх, был бы на дворе девятнадцатый век — пошел бы он в гусары! Чтобы быть красивым!
Жизнь шла неторопливо — два дня выдались на редкость спокойные. Погода установилась — толстый снег лежал на улицах, и порой даже солнцу удавалось посмотреть на принарядившийся по-зимнему город. Всехсвятский любил первые зимние дни и радовался снегу, как южанин, — до сих пор не привык к этому феномену природы.
Дома он рисовал на бумаге какие-то схемы из кружочков и палочек в разных сочетаниях. И некому было помешать ему в его уединенных занятиях, а как он сердился когда-то, если его отрывали! Потом жена поняла и не стала ему мешать. Она знала, что когда он вот так запирается и что-то чертит несуразное — ей на глаза не раз попадались эти листки, — то через несколько дней он скажет ей:
— Помнишь, я тебе рассказывал...
Жена всегда отвечала, что помнит.
— Так вот, распутали мы это дело.
Иногда он добавлял какие-нибудь подробности, иногда ограничивался таким кратким сообщением. И тогда они шли в театр или в гости, и по дороге домой он говорил ей, что это его последнее дело и теперь он обязательно уйдет на преподавательскую работу.