Театры Картон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рис. 13 Оргия

Лишь едва облокотившись на стол, чтобы не попасть в свечные сталактиты, сидела я. Была я совсем одна, одета маркизой, лишённой сексуальной привлекательности как болванка под парик, ещё и обмахивалась веером, чтобы всё было как при Луи XV.

Вошёл энергичный маркиз де Прель, одной рукой прикрывая воротник, лишённый жабо, он грациозно обратился ко мне и сказал:

— Чёрт возьми^[18] , моя дорогая, здесь прямо рай Магомета.

Я продолжала обмахиваться:

— Здесь играют пасторали Флориана.

На что, к моему невыразимому удовольствию, презренный маркиз де «Я-уже-не-знаю-как-там» ответил развязной бесцеремонной фразой, обрывок которой я никогда не забуду:

— Для начала! Но, на всякий случай, в полдень погаснет свет, и спасайся кто вошь, дамы! (Словосочетание «кто может/qui peut» было произнесено как «кто вошь/qui pou». — Прим. перев.).

Поскольку это «спасайся кто вошь, дамы» относилось ко мне, я сделала несколько движений рукой в сторону, чтобы создать впечатление, что я была не одна. Этот мрачный Маркиз был очень добрым человеком. Страдая от блефарита, он тонировал глаза на целый сантиметр от ресниц, что (хотя он добросовестно изображал злодеев и предателей) придавало ему открытый и исполненный безмерной невинности вид гиньоля лионского^[19].

— Шампанского! — Воскликнул один персонаж.

— Нет, — сказала юная кокетка, появляясь между попугаями, — никакого шампанского, несите кипрского, токайского, только так!

Радостно размахивая бокалом, она выплеснула его содержимое (а это была вода) в лицо Маркизу, который продолжал любезничать, приводя себя в порядок.

Мы попытались петь:

(Вы заметили? В труппах, у которых нет и гроша за душой, на сцене всегда говорят о бриллиантах и золотых приисках). А поскольку мы пели без аккомпанемента, каждый из нас выбирал тональность, которая ему казалась наиболее подходящей. И это хоровое исполнение стало причиной наших будущих спевок.

Невысокий мужчина, в лакейской одежде, прикладывая невероятные усилия, принёс очень дородную молодую премьершу, находящуюся в обмороке, и положил её на канапе Луи-Филиппа, стоявшее там уже с полвека.

— Несколько глотков этого платка на этот флакон, — сказал он, — и она придёт в себя (инверсия + созвучные во фр.яз. капель/глотков. — Прим. перев.).

 Флаконом был маленький пенал. И она, тем не менее, пришла в себя.

В следующем акте Графиня прибыла на своих ногах, идя в портшезе, у которого не было сиденья, а фисгармония, на которой я играла мессу, сдохла от моих педалирований.

Когда ставили сцену, действие которой происходило в Сальпетриер^[20], декорации стали изображать Монблан за маленькой балюстрадой.

Перед этим Монбланом нас было пять заключённых, пять узниц в платьях, не имевших ничего общего с человеческими формами. Мы, без иголок и ниток, делали вид, что шьём салфетки, на которых уже были красным вышиты инициалы директора размером с пол-квадратного фута. Местные знали, чьи это инициалы, и откровенно нам об этом поведали.

Достойная настоятельница монастыря (которую играла маленькая толстушка, что моргала от туши для ресниц) и милосердный доктор, похожий на кюре из Арса, пытались спасти наши души и наши тела.

Эта сцена в Сальпетриер должна была завершиться очень трогательным моментом — покаянием обвиняемых во лжи во спасение, благословением их и слезами.

Мне забыли сказать, что когда вызывают Франсуазу Моро, то это относится к Жюли, которая должна выйти под благословение настоятельницы и благоговейно удалиться. Сама я не могла об этом догадаться, ведь верно? После ухода Франсуазы Моро вызывали героиню пьесы. Там было шесть патетических реплик и... занавес, который поднимался вновь и вновь под продолжительные овации, адресованные святейшей женщине и доброму доктору.

— Франсуаза Моро! — прокричал полицейский.

Ничего. Никто не пошевелился.

— Франсуаза Моро! — завопил он, бросая на меня повелительный взгляд.

Из-за кулисы мне знаками пытались что-то объяснить. Напрасные попытки. Уверенная, что меня зовут Жюли, я и не реагировала. Я тонула в догадках, кем могла быть эта Франсуаза и какое наказание её ждёт. А когда сержант полиции выкликал не менее чем шестой раз, внезапно обнаружилось, что весь персонал театра, ближние или стоявшие дальше, все как один как будто орали мне:

— Твой выход! — до меня дошло!

И я радостно заверещала:

— Это я, это я! — хлопая себя по ляжкам. Я подбежала к доктору, который меня перенаправил к настоятельнице. Вместо того, чтобы припасть к её ногам, я схватила её руку и начала её трясти как при рукопожатии с равной, добавляя при этом «до свидания!», совершенно радостным тоном (тогда как мне было суждено умереть в Гвиане). Я бросилась к двери, которую было невозможно открыть, вальсируя возвратилась по своим следам, и растаяла как дым.

[18] В данном случае в оригинальном тексте было слово «Peste» (Чума), одно из наиболее частых ругательств того времени наряду с «Merde» (Дерьмо). Вот такое парадоксальное наследие оставила эта болезнь во французском языке.

[19] Гиньоль — кукла-перчатка ярмарочного театра (у нас Петрушка), созданная в Лионе около 1808 года Лораном Мурге (Laurent Mourguet), 1769-1844.

[20] Salpêtrière — старинная широкопрофильная больница в Париже, основана в 1656 году, с богатой историей, включала женскую тюрьму для проституток и крупнейшую на то время богадельню в мире.