Он сам подался вперёд, накрыв мои губы своими. Я вцепилась пальцами в ткань его рубашки, закрыв глаза. Поцелуй был горьким, порывистым. В нём было столько всего — страх, надежда, те невысказанные слова, которые мы долго готовили, но не решались произнести. Он не хотел меня отпускать, но мы оба знали, что этого не избежать.
— Это на удачу, — прошептал наследный принц, отстраняясь от моих губ. — Иди.
Я кивнула, поднимаясь. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле. Я спрятала перстень в кармане платья и шагнула в сторону Феранти. Тот демонстративно вежливо отворил дверь, пропуская меня в бумажный лабиринт архива.
Я не оглянулась, просто шагнула в полумрак. Архив встретил меня запахом старой бумаги и пыли. Света здесь почти не было — только редкие магические кристаллы под потолком, разбросанные через каждые десять стеллажей. Они горели тускло, вполсилы, словно сам завод не хотел помогать мне в поисках. Я замерла у первого перекрёстка, вглядываясь в бесконечные ряды папок, коробок и переплётов. На мгновение меня захлестнуло отчаяние.
Час.
У меня всего час, а я даже не знала, с какого конца браться. Всё здесь было одинаковым. А коробка с ампулами могла оказаться где угодно. Даже если бы мне дали целый день, я бы всё равно ни за что не нашла её в этих высоких рядах.
— Заблудилась, дитя?
Голос Моретти раздался откуда-то сверху и слева. Я вздрогнула, завертела головой и заметила маленький кристалл-ретранслятор, вмонтированный в торец стеллажа. Он пульсировал мягким янтарным светом в такт его словам.
— Было бы скучно, если бы ты просто бегала между полками, как крыса в лабиринте, — продолжил дон, и в его тоне слышалась всё та же добродушная улыбка, что и при нашей первой встрече в больнице. — Позволь мне помочь. В конце концов, я строил этот завод не для того, чтобы в нём терялись гости.
Я стиснула зубы, но кивнула. Помощь мне действительно не помешает.
Кристалл засветился ярче. Голос Моретти стал глубже, словно он читал лекцию в университетской аудитории.
— Мана дракона — пламя. Горячая, необузданная, пожирающая всё на своём пути. Мана человека — вода. Текучая, слабая по отдельности, но способная точить камень, если дать время. Пламя и вода. Два начала, которые никогда не должны были смешаться. Но ты — живое доказательство, что это возможно. Пламя ты уже обуздала. Но как теперь в целом море бумаги найти воду?
Кристалл погас. Я осталась одна в тишине, нарушаемой только гулом вентиляции где-то под потолком.
Вода. Море. Бумажное море.
Я закрыла глаза, пытаясь обдумать сказанное. Если он сравнил ману с водой, а архив — с морем бумаги, то «вода» должна быть как-то связана с торговлей. С тем, что течёт, перемешивается. С контрабандой.
Море. Море...
Я вспомнила договоры с Северной Сарканой. Мы сами придумали эту легенду для Феранти. А завод «Хоуп» торговал с ней задолго до того, как мы его вообще обнаружили. Северная Саркана — морское государство. Туда ведут морские пути.
Я рванула по центральному проходу, оглядывая таблички на стеллажах. «Поставки. Южные провинции». «Накладные. Западный тракт». «Таможня. Восточный порт». Где-то здесь должны быть карты.
Нашла я их в дальнем конце ангара. Огромный стеллаж, помеченный биркой «Картография. Морские пути. Акты приёмки». На полках громоздились тубусы с пожелтевшими картами, атласы в кожаных переплётах, журналы с записями координат. Я вытащила первый попавшийся свиток, развернула — карта побережья Северной Сарканы. И прямо под ней, на следующей полке, мелкими буквами: «Контрабанда. Неучтённые маршруты. 1284–1307 гг.».
Я выдохнула.
— Умница, — раздался голос Моретти из другого кристалла, вмонтированного в соседний стеллаж. — Я знал, что ты справишься. Вода привела тебя к цели. Но расслабляться рано. Иди в сектор контрабанды. Там тебя ждёт вторая подсказка.
Я двигалась быстро, почти бежала, пока не оказалась в узком проходе, заставленном коробками без маркировки. И здесь, в тупике, передо мной открылась тройная развилка. На полу перед каждым проходом был нарисован один символ с вмонтированным в плиту кристаллом.
На левом — рог дракона. Грубый, вздёрнутый, с острым концом. От него веяло силой, древностью, хищной грацией.
На правом — человеческое сердце. Анатомически точное, с прожилками сосудов, опутанное чем-то вроде тернового венка. На центральном — перо феникса. Длинное, изящное, с каплей пламени на кончике. Оно словно светилось изнутри, хотя кристалл над ним был таким же тусклым, как и остальные.
Кристалл-ретранслятор на стене ожил. Моретти заговорил, и в его голосе появилась новая интонация — не угрожающая, не насмешливая, а почти заботливая. Так разговаривают с внуками, которым хотят передать важную мудрость.
— Ты полукровка, Селена. Всю жизнь тебе говорили, что ты — ошибка. Твоя драконья кровь — проклятие, а человеческая — слабость. Твоё сердце разрывается между двумя мирами, и ни один не принимает тебя до конца. Я знаю, каково это. Моя бабушка тоже была человеком, а дед — драконом, который даже не знал о существовании моей матери.
Я замерла. Этого не знал никто. Ни в одном интервью не было сказано, что в Альберто Моретти текла драконья мана. Если бы это всплыло, был бы огромный скандал.
— Три двери, — продолжил дон. — Три пути. Рог дракона — это твоя драконья половина. Сила, гордость, власть. Выбери её, и ты станешь такой же, как Сальваторе. Безжалостной, могущественной, но одинокой. Потому что драконы не умеют любить. Они умеют только владеть.
Он сделал паузу. Я смотрела на рог, и что-то глубоко внутри меня отзывалось на этот символ. Сила. Власть. Возможность больше никогда не быть жертвой. Но одиночество? Моретти ошибался. Драконы тоже умели любить. По крайней мере, Валериан Сальваторе был прямым тому доказательством.
— Сердце человека, — Моретти перевёл дух, — это твоя человеческая половина. Эмпатия. Сострадание. Любовь. Но и уязвимость. Слабость, которая никогда не сделает тебя чем-то великим. Люди в этом мире — ресурс. Мне пришлось добиваться своего положения так долго, что в какой-то момент я подумал: а для чего я так стараюсь?