Голос у отца такой, что не ослушаешься. Вздохнув, Санька стал слазить. Косясь на него одним глазом, потихоньку возмущался петух:
— Кудак! Кудак! Кудак!
Так бы и швырнул в него чем-нибудь. Отец стоял посреди двора, заложив руки за спину, и наблюдал за сыном.
— Доигрались! — нахмурясь проговорил он. — Стыдно в глаза поглядеть! А ну, тащи, из чего стреляли!
Санька метнулся назад. Вспугнутый петух отпрянул к забору, подождал, пока Санька заберется повыше и, захлопав крыльями, прокричал свое кукареку.
Под навесом стоял большой чурбан, на котором обычно кололи дрова. Отец указал на него и приказал.
— Клади! Так! Бери колун! Бери, бери! А теперь руби. Ну, чего ждешь?
Жалко рубить. Да и пистоль совсем не его, чужой. Да разве сейчас об этом скажешь? Санька взмахнул топором, и вскоре от гладенького медного дула и кривой рукоятки осталась искореженная загогулина.
— Так-то лучше, — миролюбиво проговорил отец. — А теперь марш в избу!
Наказание было неотвратимо. Но Санька внезапно понял, что если сейчас отец побьет его, то с этим навсегда исчезнет все то хорошее, что было между ними. Потом уж Саньке с отцом никогда не будет так хорошо, как раньше. Никогда!
Совершенно убитый вошел в избу, прислонился к печи, отвернувшись, чтобы ничего не видеть. Проскрипев половицами, отец прошел к окну. Краем глаз Санька видел, что мать делает отцу какие-то знаки, а может и не делает, всего лишь собирает на стол.
Пододвинув к столу табурет, отец сел и негромко позвал:
— Будет бычиться-то. Иди обедать.
У Саньки отлегло от сердца и он оглянулся.
— Иди, иди, — повторил отец. — Бить не буду. Хотел для науки, да наука-то эта слишком жестокая. Рука не поднимается.
Санька благодарно взглянул на отца и, все еще робея, подсел к столу.
— Однако, — снова заговорил отец, — безнаказанным тебя оставить тоже нельзя. Так?
Санька утвердительно кивнул головой.
— Вот давай и договоримся заранее. Как по-твоему, три дня под домашним арестом просидеть достаточно?
— Да, — потупясь, ответил Санька.
— Значит решено.
Не простое это дело отбывать наказание дома. Санька изо всех сил старался не думать об улице, пробовал заняться какой-нибудь игрой, но ничего не шло на ум, все время прислушивался к звукам, доносящимся через раскрытое окно, так и тянуло поглядеть на яркое солнце, на лес, на сверкающую сквозь заросли кустарников реку. Пробовал ногтем ковырять на подоконнике краску, но это скоро надоело. Тогда стал раскачиваться на табуретке.
— Стук-стук, — постукивали ножки. — Стук-стук.
— Перестань! — недовольно проворчала мать. — Что это еще за игра!
Стало совсем скучно. Но вот мать вышла из избы, и Санька, обрадовавшись, принялся снова раскачиваться на табуретке. Но такого удовольствия уже не было. Подошел к окну, уперся локтями в подоконник. На улице хорошо. Стрекочут и стрекочут кузнечики. В синем небе, почти неподвижные, белеют клубастые облака. На них невозможно глядеть — ослепляют. По зеленой траве важно разгуливают гуси. Им что? Заберутся сейчас в воду и примутся нырять, только островерхие белые хвосты да красные ноги над водой. Эх, искупаться бы!
Мишка появился неожиданно. Зашуршала на завалинке земля, потом за подоконник вцепилась рука, а уж за ней появилась кудлатая голова.
— Ты один? — прошептал Мишка, вытягивая шею, чтобы заглянуть в комнату.
Санька кивнул головой.
— Попало?
— Нет, — тихонько ответил Санька, и ему стало стыдно. Мишку вот отец отлупил, а его нет.