Муравьи жили возле самого забора, там, где совсем нет травы. Туда-то и погнал гусеницу Санька. Она вредничала, сворачивалась калачиком, извернувшись, отчаянно хваталась похожим на кусачки ртом за щепочку, притворялась дохлой или пробовала удрать куда-нибудь в сторону.
— Ишь, злюка! — ворчал Санька, орудуя щепочкой. — Сейчас тебе покажут, кусачка!
Но Змей-Горыныч позорно удирал, едва Санька переставал ворошить щепочкой. Муравьи тоже вели себя странно. Тыкались в гусеницу носами и тут же разбегались, будто не замечали, какой страшный зверь ползает возле их жилища.
Тогда Санька решил разозлить муравьев. Тоненьким стебельком он стал ворошить в норках и муравьи сразу оживились, забегали, засуетились. Один наскочил на гусеницу, пошевелил усами и впился ей в бок. Гусеница распрямилась и, перекатывая волнами тело, побежала прочь. Но муравей не собирался теперь отпускаться. Цепляясь ногами за землю, волочился по ней, сжимая челюсти все сильнее. И гусеница не выдержала. Резко изогнувшись, она сомкнула челюсти и муравей отлетел, перекушенный пополам.
— Ах, так! — рассердился Санька и отбросил гусеницу обратно на кучу муравейника.
Раздразненные муравьи сразу облепили гусеницу со всех сторон. С такой оравой Змею-Горынычу сражаться было бесполезно. Некоторое время он еще извивался, пытаясь сбросить врагов, но вскоре движения его замедлились, и торжествующие муравьи потащили его в норку.
Саньке стало жаль гусеницу. Она только что ползала, жила — и вот уже мертвая.
За забором послышались голоса. Санька узнал хрипловато-надтреснутый бас старика-соседа.
— Ишь, как пари́т! — проскрипел старик. — Того и гляди гроза разразится.
— Да, уж! — поддакнул ему женский голос. — Пари́т. Никакого спасенья!
Санька смутно представлял — как это может пари́ть. Вот когда пари́т орел, расправив крылья, и держится на одном месте — это понятно. А как может пари́ть погода? Пар, что ли, идет? Но ведь никакого пара не видно. Если только, когда над нагретым пригорком колеблется воздух и даль колышется волнами? Может так?
Голоса смолкли. Появился новый звук. Кто-то бежал, шлепая босыми ногами по земле. Потом заскрипела калитка, и в приоткрывшемся проеме ворот появилась косматая голова Мишки. Воровато оглядевшись, он позвал.
— Айда-ка! У меня что-то есть.
Санька неохотно поднялся, подошел. Мишка засунул за пазуху руку, вытащил кривую деревяшку с прикрепленной к ней медной трубкой, выставил в улыбке зубы и похвастал:
— Степан подарил! В армию уходит! Говорит: балуйтесь, ребятня! Ему теперь ни к чему. Настоящее ружье получит. А мы белок промышлять будем.
Санька глядел на пистоль с двойственным чувством. С одной стороны страшно хотелось пострелять. Но в то же время его сердце замирало от сладковатого страха. Боязно как-то.
— А ч-чем заряжать будем? — спросил заикаясь от волненья.
— Ха! — рассмеялся Мишка. — У твоего отца порох есть? Есть! У моего тоже. Возьмем помаленьку — нам и хватит.
— Как возьмем? — испугался Санька.
— Запросто! Отсыплем и все.
Санька сразу скис. Как же можно брать у отца? Лучше уж без стрельбы! Подумаешь, невидаль — пистоль! Вон у Натольки настоящий был с барабаном. А здесь деревяшка с трубкой! Решил соврать.
— А отец запирает порох. В сундучок.
Мишка подозрительно сощурился.
— Э! Э! А чего краснеешь? Враль! У вас и сундучков-то нет. Сказал бы уж, что за мой счет хочешь проехаться. Так вот, видел фигу! Один стрелять буду!
— Ну и стреляй. Нечего было тогда и приходить. А то расхвастался! Пистоль! У меня может лучше будет!
— Кто это тебе даст?
Санька почесал в затылке — конечно, кто ему даст? На чего бы такое выменять у Мишки хоть один выстрел? Постой, да у него ведь есть круглые тяжелые шарики, наверное, пули?
— А у меня есть пули! — объявил Санька. — Всамделишные!
— Ну, да! — недоверчиво усмехнулся Мишка. — Ври!
— Есть! Вот такие, — и свернул калачиком пальцы, показывая, какие они размером.