Слово «осторожнее» в Вейрхольме уже можно было вышить на всех занавесках, флагах и моём будущем надгробии. Но смех застрял в горле. Слишком много глаз смотрело на меня. Слишком много людей ждали, как я отступлю.
Я не отступила.
Не потому, что не боялась.
Потому что страх, если ему уступить слишком рано, потом начинает считать себя хозяином.
Дарен протянул руку.
— Дайте письмо.
— Сначала ответ.
— Сейчас не время для спора.
— Тогда выберите другое слово. Это моё письмо.
— Его подбросили вам, чтобы ударить по мне.
— Возможно. Но прочитала его я.
Он шагнул ближе. Не резко, не угрожающе. Просто расстояние между нами стало таким, что я снова почувствовала от него холодный запах камня, снега и дыма. Взгляд серых глаз опустился на письмо, потом вернулся к моему лицу.
— Если вы продолжите держать его, кольцо будет отвечать сильнее.
— И что будет?
— Не знаю.
Вот это было хуже любого приказа.
Дарен Вейр мог не знать чего-то.
И это нечто сейчас лежало у меня на ладони.
Я медленно протянула письмо ему.
Наши пальцы не соприкоснулись. Он взял лист за край, осторожно, будто бумага была не бумагой, а осколком чужой клятвы. Кольцо на моей руке погасло не сразу. Сначала свет сузился до тонкой синей нити, потом ушёл внутрь металла. Печать Дарена тоже потемнела, но линии на коже ещё несколько мгновений оставались резче обычного.
Ровен вернулся от двери.
— Снаружи никого. Стража говорит, что проход был пуст.
— Стражу сменить, — сказал Дарен.
— Допросить?
— Сначала сменить. Потом говорить.
Ровен кивнул.
Я заметила: он не спросил почему. Значит, понимал. Если стражник виноват — нельзя дать ему время. Если не виноват — нельзя дать виновному понять, что ход сработал.
Сельма взяла себя в руки первой.
— Служанок вывести?
Дарен посмотрел на Ингу и Миру.