Он повернулся ко мне.
— Это не оправдание.
— Нет. Это начало ответственности. Разница есть.
Он смотрел на меня долго. И в этом взгляде было столько боли, ярости, вины и невозможного облегчения, что мне захотелось обнять его вопреки всем советам, советам Сельмы, правилам Севера и собственному разуму.
Но я только протянула руку.
Выбор должен работать в обе стороны.
Дарен посмотрел на мою ладонь.
Потом взял её.
Печать на его руке стала горячей. Не обжигающей. Живой.
Серебряная ветвь на моём запястье ответила ровным светом.
Портрет Мираны тихо треснул по краю рамы.
Элвин пискнул:
— Я ничего не трогал!
Ровен сказал:
— Мы все видели, Элвин. Ты невиновен впервые за вечер без объяснений.
Но никто не засмеялся.
Потому что за портретом открылась ниша.
Маленькая, тёмная, спрятанная так искусно, что её, возможно, не нашли бы ещё несколько веков, если бы две печати не решили наконец поговорить друг с другом. В нише лежала тонкая серебряная пластина, почти потемневшая от времени.
Дарен взял её осторожно.
На пластине были выгравированы слова. Не много. Всего несколько строк.
Он прочитал сам.
— «Я, Мирана Морр, не бегу. Я выбираю уйти, потому что меня хотят сделать замком на двери, которую строили не для мира, а для власти. Если однажды женщина с моим лицом вернётся в Вейрхольм, пусть её не зовут моей тенью. Пусть её спросят, чего хочет она».
У меня защипало глаза.
Я отвернулась.
Быстро. Глупо. Поздно.
Дарен сжал мою руку.
— Она знала?
— Не про меня, — сказала я. — Наверное, не про меня. Но про таких, как я. Про тех, кого назначают ответом без вопроса.
Астара Норрен подошла ближе к столу.
— С этим Совет уже не сможет спорить. Родовая клятва, скрытая запись, свидетельство Чёрного моста и признание залов корней складываются в одну линию. Проклятие Вейров держалось не на женском предательстве, а на мужском страхе перед правдой.