Мелисса Хольд, тоже вошедшая следом и молчавшая до этого, сказала:
— Не только мужском, леди Норрен. Северные дома тоже молчали, когда им было удобно бояться.
— Значит, утром придётся говорить, — ответила Астара.
Дарен посмотрел на серебряную пластину.
— Не утром.
Все повернулись к нему.
— Сейчас, — сказал он. — Рассветный Совет соберётся в зале корней.
Торн резко поднял голову.
— Князь, зал корней не место для заседаний.
— Он место для правды.
— Там не заседали со времён вашего деда.
— Значит, слишком долго.
Сельма у двери неожиданно произнесла:
— Я открою южный проход.
Дарен посмотрел на неё.
— Вы уверены?
— Нет, мой князь. Но я тоже слишком долго хранила порядок, который боялся сквозняков.
Ровен тихо сказал:
— Кажется, у Вейрхольма сегодня началась большая уборка.
Я посмотрела на него.
— Только не называйте это так перед Торном.
— Уже понял.
Зал корней встретил нас не светом, а ожиданием.
Я была там раньше, когда обряд должен был разоблачить меня как чужачку, а вместо этого старые печати признали не кровь рода, а право выбора. Тогда я думала, что это вершина странностей моей новой жизни.
Как наивно с моей стороны.
Сегодня в зал пришли все, кто имел право решать судьбу севера. Представители Норрен, Хольд, Торн, остатки делегации Лиар под охраной, Эдвар как представитель Эйрданов до прибытия их главы, Виола под защитой северных женщин, Марта как свидетельница подмены, Ровен, Сельма, Элвин с таким количеством свитков, что за ним пришлось послать помощника.
Мердена привели последним.
Без цепей на виду. Дарен не хотел делать из него спектакль. Но рядом с ним стояли двое стражей, а его руки были открыты — без перстней, без дорожных знаков, без тех маленьких символов власти, которые делают ложь увереннее.
Он выглядел спокойным.
Слишком спокойным.