— Зал корней, — произнёс он, оглядывая стены. — Театрально, мой князь.
Дарен не ответил.
Ответила я.
— Вы сами любили сцены, лорд Мерден. Просто сегодня текст не ваш.
Его взгляд скользнул по мне.
— Вы всё ещё думаете, что победили?
— Нет. Я думаю, что правда наконец вышла из архива, и теперь всем придётся переставить мебель.
Ровен где-то за моей спиной еле слышно кашлянул.
Дарен встал в центре зала. Тёмная печать на его руке была видна всем. Он не скрывал её. И, возможно, впервые в жизни не стоял так, словно должен оправдываться за сам факт её существования.
— Совет северных домов, — сказал он. — Сегодня мы рассмотрим не вопрос моей власти. Не вопрос брака. Не вопрос южного договора. Всё это следствия. Причина глубже. Род Вейр веками носил тёмную печать, которую называли проклятием. Сегодня мы нашли первую клятву, скрытую запись Мираны Морр и позднее распоряжение о подмене правды.
Торн прочитал документы.
Не быстро.
Не торжественно.
Точно.
Каждое слово ложилось на зал, как камень в основание нового моста. Здесь уже нельзя было спрятаться за слухами. Нельзя было сказать «говорят». Нельзя было сослаться на туманную память рода. Старый текст называл всё прямо: выбор Мираны, предательство дома Вейр, страх Совета, ложь, ставшая наследством.
Когда Торн закончил, тишина была такой, что я слышала собственное сердце.
Астара Норрен первой поднялась.
— Дом Норрен признаёт подложность поздней хроники о Миране Морр и требует отменить все решения, построенные на её обвинении.
Мелисса Хольд поднялась следом.
— Дом Хольд признаёт. И требует пересмотра роли дома Равен в управлении южными поставками.
Торн стоял уже.
— Дом Торн признаёт. И принимает вину прежних хранителей архива за то, что первая клятва была спрятана, а не защищена.
Элвин рядом с ним так резко поднял голову, будто хотел возразить за всех архивных людей сразу, но Торн остановил его взглядом.
Не сейчас.
Мерден усмехнулся.
— Трогательное покаяние. А что дальше? Вы правда думаете, что старый лист снимет с Вейра печать?
Дарен повернулся к нему.
— Нет.
Мерден на миг замолчал.
— Нет?