Не от моего прикосновения.
От того, что я коснулась печати.
— Лиана.
— Я знаю.
— Нет. Не знаете.
— Знаю достаточно, чтобы понимать: сейчас вам нельзя позволять ей отвечать вместо вас.
Его пальцы дёрнулись под моей ладонью, но он не отнял руку.
Тёмная печать и серебряная ветвь не слились. Между ними снова возникла та странная граница, которую я уже чувствовала раньше. Меч и память. Сила и смысл. Гнев и выбор.
Дарен смотрел на наши руки.
— Вы слишком легко касаетесь того, чего боятся даже мои люди.
— Я тоже боюсь.
— Но касаетесь.
— Боюсь — не значит отворачиваюсь.
Он поднял глаза.
И в этот миг между нами снова оказалось то почти-признание из галереи. Непроизнесённое, незаконченное, опасно живое. Я уже знала, что он не хочет меня терять. Он уже знал, что я слышала это не как политическую фразу. Но между знанием и разрешением оставалась целая пропасть старых клятв, чужих лиц и вопроса: а вдруг всё, что происходит между нами, нужно не нам, а проклятию?
— Если Виолу приведут, — сказала я, — вы позволите говорить мне.
— Нет.
— Опять?
— Вы не понимаете, что она может сказать.
— Она скажет то, что ей велят.
— И это ударит по вам.
— Пусть.
— Лиана.
— Я уже была самозванкой, воровкой имени, беглой компаньонкой, ошибкой дороги и причиной войны домов. Мне кажется, список можно расширить без особого ущерба для репутации.
— Вы шутите, когда страшно.
— Да.
— Не помогает.
— Мне — иногда.
Он сжал пальцы.
Теперь уже он держал мою руку, а не я его.