Большой зал Совета не успел опустеть после обряда.
Теперь он был полон вдвое сильнее: люди, которые ещё недавно спорили о моём праве стоять рядом с Дареном, собрались снова, только теперь в их взглядах было не холодное любопытство, а жадное ожидание. Скандал получил новую кровь — не в прямом смысле, а в политическом, что здесь, кажется, считалось даже важнее.
Эдвар стоял посреди зала.
Он больше не был вчерашним высокомерным южанином, который бросал в меня презрение как мелкие монеты. Его лицо побледнело, губы сжались, глаза неотрывно смотрели на двери. Впервые я увидела в нём не игрока.
Брата.
Настоящего, испуганного, злого.
Значит, он действительно не знал всего.
Или хотел, чтобы мы так подумали.
Двери открылись.
Сначала вошёл лорд Лиар.
Сухой, узкий, с лицом человека, который всю жизнь умел произносить ложь так, будто это древнее право. За ним — двое южных стражей без оружия, потому что Ровен всё же не сошёл с ума. А между ними шла девушка.
Виола Эйрдан.
Чужая память подала её мне раньше глаз.
Смех у зеркала. Запах дорогих духов. Голос, ленивый и колкий: «Тени не выходят замуж».
Я ожидала увидеть именно такую Виолу. Горделивую, капризную, сияющую обидой и привычной уверенностью, что мир обязан расступиться.
Но в зал вошла не она.
Да, платье на ней было дорогое — южное, алое, с золотой вышивкой по лифу. Да, светлые волосы были уложены с той нарочитой небрежностью, которая требует двух служанок и часа перед зеркалом. Да, лицо оставалось красивым: тонкое, нежное, будто созданное для портретов и договоров.
Но глаза.
Глаза испортили всю постановку.
Они были слишком большими. Слишком неподвижными. Так смотрят не избалованные невесты, приехавшие требовать своё. Так смотрят люди, которым объяснили, какие слова нужно произнести, а затем дали понять, что цена ошибки будет выше гордости.
Виола увидела Эдвара.
Её губы дрогнули.
Она почти шагнула к нему — я заметила это маленькое движение, сорванное на самом начале. Лорд Лиар не коснулся её. Даже не повернулся. Но Виола сразу остановилась.
Эдвар увидел тоже.
Его лицо изменилось.
— Виола, — сказал он.
Она сглотнула.
— Брат.
Одно слово.
И в нём было столько невысказанного, что я почувствовала, как серебряная ветвь на моём запястье потеплела.