Он был прав и этим снова раздражал.
— Что именно тётка думала о Лизе? — спросила она.
— Что Лиза могла сперва помогать ей, а потом начать играть сразу на двух сторонах. Или на трёх.
Елизавета почувствовала, как внутри поднимается не страх даже, а тяжёлое, почти оскорблённое недоверие к самой ткани происходящего. До сих пор Лиза оставалась для неё загадкой — упрямой, скрытной, осторожной женщиной, возможно запутавшейся. Но шантажисткой?
— На чём основано это подозрение? — спросила она.
Алексей вынул из внутреннего кармана сложенный лист и подал ей.
Это была копия. Не оригинал. Чужая, торопливая рука переписала несколько строк с какого-то другого документа.
«Если аптекарша снова потребует денег, это будет последним доказательством её ненадёжности. Она знает слишком много и напоминает об этом слишком умело».
Подписи не было. Только дата двухмесячной давности и помета рукой княгини: «Хранить отдельно».
— Это писала ваша тётка?
— Помета — её. Сам текст, вероятно, прислал кто-то из доверенных лиц. Или тот, кто хотел подбросить ей нужную мысль.
— То есть доказательство слабое.
— Да.
— Тогда почему вы сами так легко в него поверили?
Он ответил не сразу.
— Потому что за месяц до смерти тётки из дома исчезла сумма наличными, о которой знали только трое. Тётка, я и человек, которому она собиралась платить за сведения. Деньги не нашли. А через два дня Лиза Воронцова впервые пришла к тётке не в торговый час и не с посыльным — лично, вечером.
Елизавета медленно опустила лист.
— И этого хватило, чтобы её записали в шантажистки?
— Не только этого. Ещё были две встречи вне дома. Один счёт, оплаченный наличными не по карману аптеке. И странный интерес Лизы к списку лиц, состоящих в Литейном клубе.
Вот последнее было уже хуже. Потому что слишком хорошо рифмовалось с настоящим.
— Почему вы молчали? — спросила она.
— Потому что до этой ночи я всё ещё допускал, что Лиза могла быть не вымогательницей, а посредницей. Человеком, которого использовали, а потом решили убрать.
— А после этой ночи?
Алексей шагнул ближе. Не на много. Ровно настолько, чтобы пространство между ними стало не светским и не безопасным.
— После этой ночи я видел, как вы защищали себя, — сказал он. — И если вы действительно не Лиза, как иногда мне кажется в самых нелепых мыслях… то кому-то очень не повезло, что он не успел разобраться в разнице.
Сердце у неё ударило так сильно, что она ненадолго перестала слышать улицу за стеной.
— Что значит «не Лиза»? — спросила Елизавета, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он чуть склонил голову, будто сам не верил, что произносит это вслух.
— Иногда вы знаете то, чего Лиза знать не могла бы. Иногда — не знаете того, что должна была знать. Иногда говорите, как человек из совсем другого мира. Я не сумасшедший. Но я умею замечать.
Это было сказано тихо. Без обвинения. И оттого почти невыносимо.