— Это всё.
Он кивнул — снова вежливо, нейтрально. Повернулся, пошёл по набережной. Я смотрел ему вслед — прямая спина, ровный шаг, папка под мышкой.
Через пятьдесят метров свернул за угол. Исчез.
Я стоял у реки и думал.
Схема работала не только на этом заводе. Это часть чего-то большего. Ниточка. Зимин работал над этим давно — значит, не один год. Значит, были другие заводы, другие Громовы, другая цепочка.
Дело о смерти директора провинциального завода — это не просто дело о смерти директора провинциального завода.
Я достал блокнот. Записал несколько слов. Убрал.
Пошёл домой.
Нина Васильевна сидела с вязанием — редко она вязала, обычно читала. Посмотрела на меня, когда я зашёл.
— Долго гулял.
— Встретил знакомого.
— Приятного?
Я подумал.
— Непонятного, — сказал я.
Она кивнула. Продолжила вязать.
Я сел напротив. Смотрел на её руки — быстрые, умелые. Спицы двигались ровно.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Когда вам говорят что-то важное — и не договаривают. Как понять, чего не говорят?
Она не останавливала спицы.
— По тому, что говорят, — сказала она. — Люди, которые не договаривают — они всё равно говорят. Просто вокруг. Смотришь на круг — и видишь, что внутри.
— Даже если специально скрывают?
— Особенно тогда. — Она перебросила нитку. — Скрывающий человек думает о том, что скрывает. Это видно.
Я думал о Зимине. О «схеме больше, чем кажется». О «ниточке». О том, что он работает давно.
Что он скрывал? Что знает. Что именно — пока неизвестно. Но — много. И давно.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы сказали — поберегитесь. В прошлый раз.
Она остановила спицы. Посмотрела на меня.
— Да.
— Почему именно тогда?
— Потому что ты стал по-другому смотреть, — сказала она. — Раньше ты смотрел — и замечал вокруг. Потом начал смотреть — и замечал за спиной. Это разные взгляды.