Я поднимаю халат и накидываю на плечи.
– Wie ist der Rücken? – спрашивает демон, выпуская дым сигары.
Волаглион пользуется немецким, когда очень раздражен. В мимике недовольство не отображается, там, по обычаю, заиндевелое равнодушие.
– Хорошо, – лгу я.
Спина болит до слез. Я ударилась позвоночником о выступающий угол стены, когда демон откинул меня от Рекса, словно тряпичную куклу. Возможно, он сожалеет об этом. Об остальном – сожалеть ему не приходится.
– К чему ложь?
Он поднимается – высокий, небритый, в одних черных штанах – и тянет меня за руку. Поворачивает. Приспускает мой халат, рассматривает синяк в области лопаток, касается его и шепчет заклинание. Мурашки бегут по пояснице. Я остаюсь неподвижной. Если буду дрожать, это даст Волаглиону повод обнять, проявить напускную заботу, что куда хуже боли. Он ведет себя так, будто на меня рухнул потолок, будто мои страдания никак с ним не связаны.
– Так лучше?
Я не отвечаю. Собираю последние кусочки гордости – и молчу. Волаглион спокоен. Но поверьте: в каждом вздохе есть потенциал насилия, оно чередуется с лаской. Один щелчок – и взрыв.
– Я заходил вчера вечером, – с мнимым раздумьем говорит он, слова рождаются с дымом.
– Разве?
– Где ты была?
– Правда хочешь знать?
Волаглион сухо задает вопрос снова.
– В церкви, – отвечаю.
О, запечатлейте картинку! Лицо его перекосило. Думает, что шучу, а я ведь действительно там была, спрашивала о Рексе. Он иногда исповедовался. Впрочем, ничего интересного священнику он не рассказывал. Зря потратила время.
– Мне послышалось?
– Я молилась. Здесь же икону не повесишь.
– Что, прости?
– И проводила эксперимент. – Он вопросительно поднимает брови, а я продолжаю: – Проклятья на некоторых демонов не действуют, так что перешла на молитвы.
Демон хватает мое запястье с такой силой, что кость чудом остается целой.
– Какой длинный-длинный язык…
Серное дыхание смерти.
Волаглион пронзает меня колючим взглядом. В глазах – пустота. Ничего, кроме темноты. И эта черная пустота способна раздробить внутренности, уничтожить. От сигары между его пальцев поднимается дым. Мне дурно. К счастью, демон отпускает запястье, выдыхает мне в лицо облако доминиканской отравы и начинает расхаживать по гостиной.
– У человеческой памяти есть любопытная особенность. С годами вы забываете о зле, которое вам причинили, и прощаете обидчиков, перестаете испытывать к ним ненависть.
– Не волнуйся, я пронесу презрение к тебе через века, – холодно улыбаюсь я.
Он подходит вплотную, с напускной нежностью гладит мою щеку (десять минут назад он по ней безжалостно ударил) и разглагольствует:
– Ты ведь помнишь то озеро… ах, ты знаешь какое, великолепное, чистейшее, совсем неподалеку от того места – о, ты знаешь, какого места, – где ты усвоила тот важный урок про чувства к мужчинам. Да, да, ты помнишь то место, того человека… но совсем позабыла о том, что чувствовала, совсем…
Я издаю короткий смешок и поворачиваюсь, чтобы не видеть его идиотских наигранных жестов.
– Ты думаешь, что у нас с Рексом любовь? – бросаю из-за плеча. – Серьезно?