Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

— Так Книжник говорил. Что у англичан так заведено: если вещь имеет имя — она стоит дороже, чем вещь без имени. Даже если суть одна и та же.

Васька-Книжник. Похоже, умный был парень. Даже из могилы он умудрялся быть полезным.

— Книжник был прав, — кивнул я. — Но есть одно правило. Железное. Послушай и запомни.

Я подался к нему ближе. Почти вплотную. Так, чтобы он видел мои глаза даже в полумраке. И прошипел:

— Имя графини произносить нельзя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не ссылаться, не упоминать, не намекать. Ни клиентам, ни своим людям, ни в разговоре, ни спьяну, ни под ножом. Она — наша крыша, хоть об этом и не знает. Да и не должна знать. Если хоть один человек в порту скажет: «А горошины-то от графини Орловой», — нам конец. Не потому, что она разгневается. А потому, что настоятель испугается. А испуганный настоятель — это настоятель, который сожжет все и закопает пепел, лишь бы его не связали с подпольной торговлей под прикрытием имени благотворительницы.

Кирпич смотрел не мигая. Он понял. Кирпич всегда понимал такие вещи с первого раза.

— Монастырское снадобье, — повторил он. — При Никодимовском приюте. Точка. Без имен.

— Без имен, — подтвердил я. — Делает мальчишка при батюшке, травознай. Научился у сибирского старика. Рецепт старинный, проверенный. Все. Этого достаточно. Людям не нужна графиня. Людям нужна история. А история-то как раз у нас есть.

Кирпич помолчал. Взял горошину снова, покатал между пальцами. Понюхал еще раз — на этот раз без гримасы, внимательно, оценивающе.

— Семь штук, — сказал он, кивнув на сверток.

— На первое время. Две тебе. Попробуй сам, оцени. Остальные пять для проверенных людей. Но не разбрасывайся попусту и не суй каждому встречному. Дай тем, кто может быть полезен. Или тем, у кого водятся деньги. Бригадир грузчиков. Старшина артели. Боцман с каботажника. Люди, которые могут не только сами попробовать, но и другим посоветовать. Люди, к которым прислушиваются. А уж за ними и остальные подтянутся.

— Знаю таких, — кивнул Кирпич.

— Знаю, что знаешь. Поэтому и даю в первую очередь тебе, а не Костылю.

Он фыркнул. Почти беззвучно — но я расслышал. Это был смех. Настоящий, хоть и тихий. Кирпич смеялся редко — может быть, раз в месяц, — и каждый раз это значило, что он доволен. По-настоящему доволен.

— Мыло — это хорошее дело, — сказал он, завязывая сверток и убирая за пазуху. — Но мыло — ширпотреб. А это…

Он похлопал себя по груди, где лежали горошины.

— Это — товар. С именем, с историей, с запахом из аптеки. Грузчик за такое заплатит не моргнув, если узнает, что монастырские делали.

— Именно.

— А уж если после первой ночи проснется как новенький…

— Так и будет. Я гарантирую.

Кирпич посмотрел на меня. Долго, пристально, как смотрел в тот день, когда я зашивал ему плечо сапожной иглой. Тогда в его глазах был вопрос: «Ты что, вообще, такое?» Сейчас такого вопроса у него не возникало. Во взгляде было только доверие.

— Лис, — задумчиво произнес он. — Кажется, я знаю, что из тебя вырастет. И, пожалуй, я хочу быть рядом, когда это случится.

— Будешь, — уверенно ответил я.

Он сдержанно кивнул, а потом поднялся и ушел в свой барак. Беззвучно, как умеют двигаться только те, кого улица научила не привлекать к себе внимания.

Я лег. Натянул тонкое одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

В голове привычно закрутились шестерни, подводя итоги сегодняшнего дня. Настоятель — приручен. Канал сбыта — расширен. Продукт — готов. Легенда — выстроена. И самое главное — Анна Дмитриевна. Моя тоненькая и пока такая непрочная ниточка в большой мир, которую нужно будет тянуть осторожно, по миллиметру, стараясь не порвать.

И где-то там на самом дне, под расчетами и планами, — лицо. Усталое, постаревшее, с потухшим взглядом. И голос, такой родной и одновременно такой далекий: «Константин Андреевич, вы опять перевернули всю беседу…»

Когда-нибудь.

Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь…

Я повернулся на бок и мгновенно уснул. Без горошины. В эту ночь она мне не понадобилась. И не потому, что я не устал. А потому, что впервые за долгое время усталость была правильной. Это была усталость человека, который сделал за день больше, чем мог себе представить даже в самых смелых мыслях.