По дороге увидел, что у двери серые начали отходить. Без Коршунова в центре у них сразу пропало желание умирать красиво. Вера воспользовалась этим без жалости.
Я сел в кресло и вцепился ладонями в контакты.
Схема взяла меня снова. Уже без раскачки.
Отец был рядом, но очень тускло. Как лампа на последнем токе.
— Держишься? — спросил я.
— Через силу, — ответил он. — Давай центр и выводи мать на мягкий контур. Иначе всё зря.
— Сможешь?
— Молчи и работай.
Я взял центральную нить. Ту, что держала мать. Аккуратно. Очень. Осторожнее, чем любую другую. Подал в неё свой поток и одновременно отвёл часть давления в резервное ядро.
Белый свет над схемой дрогнул.
Потом успокоился.
Голос внутри проговорил:
Резервный баланс — 73 %.
Второй носитель переведён в мягкое удержание.
Вывод возможен через сорок семь минут.
Сорок семь минут.
Я чуть не рассмеялся от усталости.
После всего этого — сорок семь минут.
— Мы взяли её, — сказал я отцу.
Он молчал секунду. Потом тихо ответил:
— Хорошо.
— И тебя тоже вытащим.
— Потом.
— Пап.
— Потом, Артём.
И в этом “потом” было всё. Усталость. Боль. Годы внизу. Вина. Упрямство.
Я закончил центральный круг. Потом внешний. Потом южную дугу, которую надкусил Коршунов. Когда схема наконец выровнялась, весь нулевой пояс словно сделал один длинный выдох.
Свет в зале стал мягким.
Ровным.
Живым.