— Это ещё что? — спросил я.
Отец повернул ко мне голову.
— Это значит, что сердце пояса потянет нас обоих через семейный слой. Держись и слушай меня. Если начнёт рвать память — не отпускай узел. Иначе сядет всё.
— Весело.
— Не ной.
Вот тут я даже криво усмехнулся.
Потом контакт взял меня целиком.
Мир ушёл.
Снова.
Только теперь без красноты. Без боли сразу. Сначала шёл белый свет. Тихий. Потом улицы. Подземные. Верхние. Сектора. Купола. Линии питания. Я увидел город как схему изнутри. Не карту. Не план. Живое тело из узлов, швов и древних костылей.
И всё это сидело на первом контуре.
На нём.
На матери.
На ещё ком-то ниже, кого я пока не видел.
Отец был рядом. Я чувствовал его как вторую руку. Тяжёлую. Опытную. Упрямую.
— Не лезь вверх, — сказал его голос внутри схемы. — Бери нижний круг. Я держу внешний.
— Понял.
— Если увидишь чёрные швы, не трогай. Это старые заплатки. Порвёшь — полезет грязь.
— Понял.
Я пошёл вниз.
В схеме это выглядело как спуск по кольцам. Один слой. Второй. Третий. На четвёртом пошли мёртвые зоны. На пятом нашёлся узел матери. Он держался на тонкой белой нити. Очень тонкой. Ещё чуть — и оборвётся.
— Вижу её, — сказал я.
— Не трогай. Только закрепи край.
— Чем?
— Собой. Чем же ещё.
Мне очень не понравился этот ответ. Всё равно выбора не было.
Я подал часть своего контура в белую нить. Та сразу стала плотнее. Зато меня самого шарахнуло в висок так, будто гвоздь вбили внутрь.
— Терпи, — сказал отец.
— Да я и так.
Снаружи, в реальном зале, кто-то орал. Я это слышал как через воду. Потом короткая очередь. Потом Вера: