— Правая, — сказал я. — Быстро.
— Колонна, вправо! — рявкнул Ильич. — Только не разъезжаемся, тут скользко! Клим, подхватил перед! Не спим!
Гера, который вёл Коршунова за ворот, сразу начал ныть:
— А нельзя было выбрать дорогу, где не надо тащить эту падаль по воде?
— Можно, — сказала Вера. — Но ты бы тогда ныл в сухом тоннеле. Какая разница?
— Есть разница. В сухом тоннеле я ною красивее.
Коршунов, мокрый, связанный, с разбитой рожей, тихо сказал:
— Если бы вы меня просто пристрелили, всем было бы проще.
Я шагнул к нему ближе.
— Слушай внимательно. Ещё один умный вздох — и пойдёшь дальше без уха. Мне сейчас вообще всё равно.
Он посмотрел мне в лицо и понял, что я не шучу.
— Ладно, — сказал он. — Молчу.
— Вот и молодец.
Мать с каталки тихо сказала:
— Тём.
— Что?
— Когда ты так говоришь, у тебя лицо как у деда.
Я даже завис на секунду.
— Это сейчас было оскорбление?
Она слабо усмехнулась.
— Это было наблюдение.
Лиза фыркнула. Гера заржал. Даже отец хмыкнул в бороду.
— Семья, — буркнул он.
— Очень смешно, — сказал я. — Прямо все дождались удобного момента.
Но внутри отпустило. На секунду. Иногда и секунда много значит.
Правую ветку прошли хуже. Вода мешала. Колёса вязли в швах. Каталку местами опять поднимали на руках. Воздух пах ржавчиной, старой химией и мокрым камнем.
Я всё время держал взгляд на стенах. И не зря.
На втором повороте увидел свежую царапину. Узкую, длинную, с металлической крошкой по краю. Не старая. Совсем.
Присел. Провёл пальцем.
Голос внутри сказал: