— Знаю.
— Я...
Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.
Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.
— Ты — что? — спрашивает.
— Я... забыла.
Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.
И целует меня.
Это не поцелуй.
Это — вторжение.
Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.
На границе боли.
На границе безумия.
Идеально.
Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.
Мокро.
Мгновенно.
Стыдно.
И — абсолютно плевать.
Чайник свистит — пронзительно, истерично.
Мне плевать.
Пусть свистит.
Пусть взрывается.
Пусть кухня горит.
Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.
Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.
— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...
— Без чего?
— Без тебя.
Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.