Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — цепляют резинку штанов. Тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Целует каждый сантиметр обнажающейся кожи. Бедро. Колено. Голень.
— Давид, я сейчас умру...
— Не умрёшь.
— Умру!
— Тогда умрёшь счастливой.
Штаны — на полу.
Он смотрит на мои трусики. Простые, хлопковые, даже не кружевные. Я не ждала гостей. Тем более — таких гостей.
— Красивая, — говорит он.
— Это обычные трусы...
— Я не про трусы.
Его пальцы — под резинкой. Тянет вниз. Я переступаю. И стою перед ним — голая. Полностью. На собственной кухне. В четыре часа дня. Свет из окна падает прямо на меня — никуда не спрятаться, ничего не скрыть.
Чайник наконец замолкает. Выкипел.
Гуччи давно сбежала.
Соседи — наверное, слышат.
Мне — плевать.
Он смотрит.
Долго.
Жадно.
Так, как смотрят на произведение искусства.
Или — на еду после голодовки.
— Идеальная, — говорит.
— Давид, пожалуйста...
— Моя.
И наклоняется.
Первое прикосновение его языка — я вскрикиваю.
Громко.
Пронзительно.
Хватаюсь за край стола — единственное, что держит меня вертикально.
Он не торопится. Он — издевается. Его язык — медленный, ленивый. Обводит. Дразнит. Касается — и отстраняется. Снова и снова.
— Господи... Господи... Давид...