— Не извиняйся. Мне нравится.
Драгор кивнул.
— Поймите правильно. Он не мятежник. Не дурак с идеями. Не романтический болван, собирающийся спасать армию вопреки армии. Это проще. Таких видно за версту. И кончают они одинаково — или в могиле, или в штабе на бессмысленной должности. Но граф другой. Он служит по-настоящему. И именно поэтому представляет проблему. Потому что, когда человек не играет в службу, а реально служит, вокруг него, как возле фонаря сразу становится видно слишком многое.
— Например?
— Например, кто из командиров годами кормил личный состав сказками. Кто принимал технику по принципу «лишь бы сдали». Кто покрывал чужую лень из экономии нервов. Кто рисовал красивые отчёты о готовности подразделений, не выходя дальше курилки. Старший лейтенант одним своим существованием уже делает этим людям неприятно. А дальше будет хуже.
Генерал долго смотрел на него, потом тихо сказал:
— Ты говоришь так, будто предупреждаешь меня не о враге, а о хорошем офицере.
— Я и предупреждаю вас о хорошем офицере, — спокойно ответил Драгор. — Плохие у нас проблем не создают. Они создают потери. А хорошие создают трения. Очень болезненные для старых механизмов и горючих материалов.
За окном скрипнул снег под чьими-то сапогами. В коридоре хлопнула дверь, но сюда звук дошёл уже глухо.
— Что по психике? — спросил Дальгар.
— В смысле?
— В смысле, насколько он устойчив. Не снаружи. Внутри.
Драгор не ответил сразу.
— Ровный, — сказал он наконец. — Этакий трактор только что с конвейера. Собранный и очень жёсткий внутренне. И, по-моему, в принципе не ждущий ни от людей, ни от системы ничего хорошего без личного контроля. Это и плюс, и минус.
— Плюс понятен.
— А минус в том, что такие люди редко умеют вовремя останавливаться. Они тянут, пока держатся. Потом ещё тянут. Потом ещё. А потом либо становятся легендой, либо резко и некрасиво ломаются. Иногда внешне не сразу. Иногда продолжая командовать, воевать, улыбаться и говорить правильные слова. Но уже с трещиной внутри.
— Думаешь, у него уже есть?
— У всех нормальных офицеров после первых настоящих дел уже что-то есть, — сухо сказал Драгор. — Просто у одних это превращается в осторожность, у других — в злость, у третьих — в пьянство, у четвёртых — в красивую посмертную биографию. У Таргора пока, как я вижу, это ушло в контроль. Он всё держит хваткой. Людей, технику, себя, обстановку. Очень плотно. Подозрительно плотно, словно имеет огромный опыт, которому у него взяться неоткуда.
— И что предлагаешь с этим делать?
Драгор пожал плечами.
— Не мешать делать дело. Не перегружать показухой. Не тащить наверх раньше времени. Не давать кабинетным мудакам превратить его в воспоминания. И, если можно, иногда ставить рядом тех, кто не боится сказать ему неприятную правду. Не с позиции «я старше, слушайся», а с позиции «ты сейчас идёшь не туда».
— У тебя есть такие?
— Среди младших — почти нет. Среди старших… — Драгор подумал. — … если очень поискать, найдутся. Но немного.
Генерал налил ещё, на этот раз и себе, и Драгору. Тот молча взял стакан.
— А если короче? — спросил Дальгар. — Одной фразой.
Драгор посмотрел в тёмный янтарь напитка и сказал:
— Если не дать его сожрать своим и не позволить ему самому сгореть раньше срока, через несколько лет у нас будет не просто сильный командир, а очень дорогая проблема для врагов внешних и всех, кто привык жить чужими ресурсами.
Генерал выпил.
— Меня это устраивает.
— Меня тоже, — сказал Драгор.