С верхней койки свесился ефрейтор Рем, связист, худой как весенний хорёк.
— Я вам скажу страшное. Он, по-моему, даже мысли слышит.
— Это ты по своей линии знаешь? — тут же спросили снизу.
— Нет, по своей я знаю ещё хуже. Но глядит он иногда так, будто уже знает, кто именно проебал, просто ждёт, пока этот герой сам выйдет и признается.
— Самое херовое, — сказал Ларвис, — что обычно он прав.
Тут спорить никто не стал.
В казарме за стеной кто-то громко испортил воздух во сне. Наступила короткая пауза, потом кто-то тихо сказал: — О, беспокоящий[1] пошёл.
И снова пошёл смех.
— А мне он после карьера вот что сказал, — подал голос другой молодой, тот самый, который недавно впервые стрелял в человека в упор. — Я тогда стоял, меня трясло, руки как не мои, внутри всё холодное, а он подходит и говорит: «Ну всё. Теперь ты понимаешь, разницу между мишенью и человеком». И пошёл дальше.
— Нормально сказал, — кивнул Керис. — Да я сначала охуел, — признался тот. — Думаю: ну спасибо, блядь, поддержал. А потом… не знаю. Отпустило. Потому что без этой всей хрени.
— Какой «этой всей»? — спросил Нор.
— Ну… без «держись, сынок», без «ты не виноват», без вот этого. — Потому что он не бабка, — объяснил Ларвис. — И не священник. И не девка, которая тебя за ручку гладит, пока ты изображаешь тонкую душу. Он командир. Его задача — чтоб ты в следующий раз не встал столбом и не дал себя ебнуть просто потому, что внутри у тебя всё задрожало.
— Да, — сказал Рем. — У нас вообще армия не про утешение. У нас тут если тебя матом не послали, значит, уже очень любят.
— Или ты мёртвый, — добавил Нор. — Или так, — согласился связист.
Помолчали.
За окном скрипнул снег, где-то вдали хлопнула дверь, потом всё снова затихло.
— А правда, что он граф? — спросил один из молодых после паузы.
— Правда, — сказал Керис. — И что?
— И нихуя, — ответил за всех Нор. — Ты что думаешь, он по ночам на троне сидит? Граф он там, для бумаг, баб, дворян и прочих любителей сосать статус. А у нас он старлей. Злой, дотошный и с манерой смотреть так, будто ты уже заранее виноват. И, главное, чаще всего не зря.
— Не, ну всё равно, — не унимался молодой. — Граф и в казарме…
— Да ты поживи под ним с месяц, — посоветовал Ларвис. — И у тебя слово «граф» будет вызывать только одну ассоциацию: «О, блядь, идёт. Счас всем накатит на двухсотый калибр».
Снова поржали.
— Я сперва думал, — сказал Рем, — что вся эта история про Дворянское Собрание — солдатский трёп. Ну, знаешь, бывает: из одного отказа даме потом рождается легенда, как человек пол-столицы послал и выжил.
— А он?
— А он, похоже, реально послал, — связист довольно оскалился. — Причём так, что до сих пор помнят.
— За одно это можно уважать, — серьёзно сказал Нор. — Под пулемёт, конечно, тоже дело хорошее. Но вы попробуйте-ка толпу мамаш, своден и породистых дур послать так, чтоб потом ещё и в живых остаться. Это уже не храбрость. Это талант.
— Это не талант, — поправил Керис. — Это, братцы, особая форма военной подготовки. Называется «глубокое презрение ко всякой нестроевой хуйне».
— И к браку, — вставил кто-то.
— И к общественному мнению, — добавил Рем.
— И, по-моему, местами к самому человечеству, — подвёл итог Нор.