Ларвис потёр лицо ладонями.
— Да не. Человечество он, может, и терпит. Но выборочно. Пока ты полезен, не тупишь и не подставляешь других, ты для него, наверное, даже человек. А вот как только начинаешь творить всякую дичь, в его глазах сразу превращаешься в неисправный элемент, который надо либо чинить, либо списывать.
— Зато честно, — сказал молодой.
— Зато да, — согласился Керис. — Вот это, пацаны, и есть самая редкая штука. Он, конечно, тяжёлый как плита над братской могилой, но с ним всё ясно. Если выебал — за дело. Если похвалил — значит, реально заслужил, а не просто у начальства настроение с бодуна качнулось в светлую сторону. Если полез сам — значит, там действительно жопа, а не очередная показуха для рапорта.
— И если молчит, — добавил Нор, — лучше сразу вспоминать все грехи. От рождения.
Молодые опять прыснули.
Один, отсмеявшись, спросил:
— А вы его сами боитесь?
Ответили не сразу.
Потом Ларвис пожал плечами.
— Боюсь ли я, что он меня расстреляет? Нет. Боюсь ли я, что он заметит, если я начну лениться, тупить или плыть? Да. Потому что заметит.
— Во, — сказал Керис. — Правильный страх. Полезный. Не тот, от которого ссышься и бежишь, а тот, который не даёт тебе стать ленивой мразью.
— Или трупом, — буркнул Нор.
— Или трупом, — кивнул Керис. — Что в армии зачастую одно и то же, просто с разным интервалом.
С верхней койки снова свесился Рем.
— Я вот что вам скажу. Нам, по сути, повезло. Потому что старлей Ардор — не добрый. Не душевный. Не «отец солдатам». И слава богу. Самые страшные похоронки обычно приходят после очень душевных командиров.
— Это да, — отозвался Ларвис. — Душевный командир — это как тупой сапёр. С виду всё норм, а потом херак — и пол-взвода нет.
— Наш хоть без обмана, — сказал Нор. — Сразу видно: если уж наебнётся всё, то не по его халатности. А просто потому, что жизнь — говно, враг — сука, а мир вообще плохо приспособлен для существования личного состава.
Тут уже заржали даже те, кто до этого молчал и делал вид, что спят.
Смех прошёл быстро.
— Короче, — подвёл итог Керис, — старлей наш — человек тяжёлый, с юмором как у виселицы, с характером как у гаечного ключа в затылок и с привычкой делать всё правильно, чем сильно портит жизнь нормальным распиздяям. Но если выбирать, под кем служить — под таким или под весёлым долбоёбом, — я лучше выберу графа.
— Почему? — спросил молодой.
— Потому что весёлый долбоёб делает тебя покойником случайно, — ответил Керис. — А этот, если уж и угробит, то хотя бы по делу.
— И с хорошей организацией, — вставил Рем.
— И с заполненными бумагами, — добавил Нор.
— И, возможно, с благодарностью за службу посмертно, — докинул Ларвис.
— Блядь, — вздохнул кто-то с соседней койки, не открывая глаз. — Замолчите уже. Я под ваш оптимизм уснуть не могу.
— Спи, — сказал ему Нор. — Пока живой.
И в этом месте казарма ненадолго затихла окончательно.
Потому что шутка была хорошая.