Второй шанс. Реаниматолог о жизненных уроках тех, кто пережил смерть: читать начало книги онлайн

Кроме того, эта инициатива согласуется с более широкими выводами о том, что городские зеленые насаждения способны значительно улучшить здоровье населения. Исследования показывают, что увеличение площади лесного покрова в городских районах коррелирует со снижением уровня стресса и уровня преступности и улучшением общего психического здоровья. Этот проект в Уэльсе – шаг на пути к созданию более устойчивого и благоприятного для психического здоровья сообщества. В конце концов ветреный день, проведенный с дочерью за посадкой деревьев, стал днем обретения связи: с природой, друг с другом и с памятью о тех, кого мы потеряли. Я осознал, что обсуждать с коллегами сложные темы из тех мрачных дней и ночей COVID-пандемии было гораздо легче, гораздо менее устрашающе, потому что мы не смотрели друг другу в лицо. Я не видел их глаз, а они не видели моих. Движение и окружающая обстановка создавали успокаивающий фон, благодаря которому было проще открыться. Это напомнило нам, что горе может порождать рост, а потери – новую жизнь.

Мы хотели дать нашему лесу название, которое бы глубоко резонировало с его целью и духом. Чтобы отдать дань уважения нашему наследию и местному сообществу, было принято решение выбрать название на валлийском языке. Мы решили, что название должно отражать память, мир и благодарность, которые мы хотели выразить через этот лес. После долгих раздумий мы сузили выбор до четырех названий: Coed Cofio (Деревья памяти), Llecyn Llonydd (Мирное место), Dail Diolch (Листья благодарности) и окончательного победителя – Gwreiddiau Gobaith (Корни надежды). Талантливый местный столяр Мик, страдавший от постковидного синдрома, вырезал скамейку из местного бука и каштана. Она гордо возвышается на вершине участка, откуда открывается вид на растущий лес. Недавно я сидел там, рядом с табличкой, переведенной на многие языки, на которых говорят наши сотрудники, включая испанский, урду, польский и португальский. «Наряду с биологическим разнообразием этого леса для нас так же важно и людское разнообразие», – сказал мне Джек, когда я сидел и смотрел на табличку с названием.

Некоторых пациентов или их родных забыть невозможно. Наверное, это прежде всего те, кто в тот момент напоминает о твоих близких. Когда моей дочери было три года, я ухаживал за трехлетней девочкой, которая не выжила после пожара. В неделю, когда умерла тетя Уин, я сообщил печальные новости семье, проживавшей в той же деревне, на соседней улице с Уин. У меня частенько возникает желание узнать, что произошло в их жизни после этого.

Уже минул месяц, как Луку доставили в Лондон, и через наше отделение интенсивной терапии прошли сотни других пациентов. Я часто думал о Луке, его жене и дочери. Он стал одним из тех, кого мы, медработники, носим в своем сердце. Я все собирался позвонить в Лондон, чтобы узнать, как дела у Луки, выжил ли он, однако нескончаемый поток пациентов, пандемия и моя собственная жизнь все время вставали у меня на пути. А может быть, я просто не хотел знать ответа. Многие говорят, что их убивает не отчаяние, а невыносимая надежда. Я не согласен. Для меня в неопределенности есть своя сила, потому что неопределенность подразумевает надежду.

Я до сих пор помню, как впервые признался в любви. Я вырос в любящей валлийской семье, где слышал эти три слова бесчисленное множество раз. Но сказать их самому впервые – уникальное событие. Ты пытаешься выбрать подходящий момент, но иногда слова вырываются неожиданно, заставая врасплох и тебя, и их адресата.

Если «Я люблю тебя» – три самых важных слова в жизни, то «Я не знаю» – три самых важных слова в медицине. Несмотря на всю их важность, используются они слишком редко. Их сила заключается в признании того, что врачи не знают и попросту не могут знать всего. Впервые я признался в своей неуверенности семье пациента после его смерти от сепсиса. Будучи врачом отделения интенсивной терапии, окруженным современными аппаратами для диагностики и сканирования, я все равно не мог ответить на самый простой и важный вопрос его близких. Пытаясь осознать случившееся, его мать спросила: «Почему он? Почему он умер?»

В медицине часто приходится сталкиваться с неизвестностью. Пациенты и их семьи то и дело просят нас предсказать будущее, спрашивая: «Она выживет?» или «Когда я смогу уйти домой?» Подобно квалифицированным метеорологам, мы, врачи, сочетаем науку, историю и интуицию, чтобы оценить вероятность, которая, как мы надеемся, совпадет с реальностью.

Возьмем, к примеру, прогноз погоды, который предсказывает 90%-ю вероятность дождя. Если небо остается ясным, прогноз не был ошибочным – просто правдивыми оказались оставшиеся десять процентов. Открытость в отношении неопределенности способствует пониманию: 90%-я вероятность дождя может побудить вас взять с собой зонтик, однако ответ «Я не знаю» дает начало более глубокому и детальному разговору.

Сказать «Я не знаю», глядя пациенту или его родственнику в глаза – задача не из простых. Эти слова даются тяжело. Трудно признать пределы своих знаний, а иногда это означает намек на ограниченность медицины в целом.

Пациенты и их семьи часто ожидают от врачей однозначных ответов, полагая, что современная медицина может их вылечить. Они удивляются, когда это оказывается нам не под силу.

Эти слова также несут в себе риск. Когда стоишь на твердом фундаменте разума, неопределенность может его подорвать. Можно запнуться, оступиться и потерять хватку. Признавшись в своем незнании, врач может почувствовать себя дезориентированным и впасть в глубокий самоанализ.

Вместе с тем эти слова обладают огромной силой: силой надежды, предполагающей шанс на выздоровление. Они также вдохновляют на поиски лучшего понимания неизвестного. Даже когда надежда угасает, а вопросы остаются без ответов, честность по отношению к себе и тем, кто вам дорог, сама по себе представляет ценность – хотя я не совсем в этом уверен. Я не знаю.

Вскоре мне больше не нужно было гадать. В конце очередного напряженного пятничного дня в мою палату завезли нового пациента. Его доставили на скорой, он выглядел истощенным и слабым, но дышал самостоятельно. «Неудачное время, – подумал я, – новый пациент под конец рабочего дня. Очередной день, когда я вернусь домой поздно». Однако мельком увидев затылок пациента по пути на пересменку, я не поверил своим глазам. Это был Лука. Он вернулся из Лондона. Вернулся с того света. Даже сейчас, когда я пишу эти слова, на моих губах появляется улыбка.

Лука был полностью отключен от аппаратов жизнеобеспечения, его глаза были открыты, он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, кто он и где находится. Пытаясь рассказать мне о своих безумных снах, в первом из которых он был окружен безжизненными манекенами, а в другом его кусали осы, он постоянно переключался с английского на итальянский. Но самое страшное воспоминание вовсе не было бредом или галлюцинацией. Это был вид Биг-Бена в окне машины, когда его везли обратно в Кардифф, а он не мог понять, как вообще оказался в Лондоне и что произошло.

Лука не зря испугался знаменитой часовой башни. Официально она называется Элизабет-Тауэр и находится рядом с резиденцией правительства, которая во время пандемии была самым опасным местом в Великобритании. Не для тех, кто находился внутри, занимаясь политическими интригами и привилегиями, а для всей нации, пострадавшей от целой череды неудачных решений и некомпетентного руководства. Лука показал мне последнее сообщение на своем телефоне, отправленное месяц назад: «Завтра я не выйду на работу». В отличие от сообщений политиков, оно не было удалено[7].

Обосновавшись в своем новом временном доме в больнице Кардиффа, Лука связался со своей женой Арией; их роман снова превратился в отношения на расстоянии, как это было много лет назад. На этот раз их разделял не океан, а ограничения, связанные с пандемией, из-за которых двери больницы были закрыты для родственников. Лука разговаривал с Арией по видеосвязи на итальянском и сказал ей, что теперь он гораздо ближе к дому. Когда разговор подходил к концу, я попросил Луку передать мне трубку. Я хотел поговорить с Арией – возможно, из эгоистичных соображений, – чтобы помочь ей и себе понять эту историю. На этот раз наш диалог сложился куда лучше прошлого. Она снова плакала, но теперь по совершенно иной причине. После разговора с Арией я снова пролистал старые медицинские записи Луки, лежавшие у меня на коленях, и нашел страницу месячной давности, где все еще было видно размазанное моими слезами слово «надежда». Я задался вопросом: я пишу для того, чтобы общаться, или для того, чтобы сохранить память? Я открыл чистую страницу и написал:

Привет, Лука. Сегодня я снова разговаривал с твоей женой Арией. Я сказал, как рад, что ты вернулся из Лондона после лечения, которое спасло тебе жизнь. Болезнь отступила, и тебе больше можно не бояться смерти. Впереди еще долгий и извилистый путь к выздоровлению, но сегодня ты вернул себе жизнь, твоя жена вернула своего мужа, дочь – отца, а я вернул себе надежду.

Я едва узнал Луку, когда он подъехал на велосипеде к деревянному настилу кафе, располагавшемуся над водой, где мы встретились. Прошло почти пять лет с тех пор, как он чуть не умер. Мы поболтали о погоде, заказали кофе, поспорили, кто будет платить. А потом проговорили несколько часов.

«Моя жизнь теперь другая, – сказал Лука. – Совсем. Даже лучше. Я рад, что это случилось».

Жизнь до ковида казалась ему сном. Он был пассажиром в поезде своей жизни, а сцены из реальности мелькали перед его глазами, как мои слова, размытые слезами. Столкновение Луки со смертью, тяжелый период восстановления и воссоединение с семьей привели к тому, что теперь он жил настоящим. Он вылез из окна поезда и прыгнул в свою жизнь. Лука остро осознал, что он жив.

«Я очнулся», – улыбнулся он.

Выздоровление шло медленно: в мае его выписали домой, но на работу он вернулся только в октябре. Но и эта сфера жизни тоже не была прежней.

«Я по-прежнему работаю фармацевтом и люблю это дело. Но самая важная работа для меня теперь – это работа над собой».

Для меня это совершенно новый взгляд. Я понял, что в жизни всегда будет больше дел, чем позволяет время. Вся записанная история человечества умещается всего в шестьдесят столетних жизней, что ясно показывает, насколько короток наш век и как многое мы просто не успеем. Каждый отдельный человек на самом деле не так уж и важен.

Вместо того чтобы оставлять след во вселенной, как утверждает Беркман в конце своей книги, более важно «внести свой небольшой вклад в улучшение окружающей среды, своего района или политической культуры».

Меня поразило, что из 4000 недель моей жизни 1800 будут посвящены работе. Тысяча восемьсот недель работы. Осознание того, что всю карьеру можно свести к этой простой цифре, помогает перейти от прошлого года к следующему с совершенно иным взглядом на свое отношение ко времени, к людям и к самому себе. Не все, что нас тяготит, нужно нести на своих плечах.

Лука это понял. Вернувшись домой из больницы, он начал поглощать книги. «Первой книгой, которую я прочитал по возвращении домой, была ваша – „Реанимация“»[8]. Моя первая книга, «Реанимация: истории на грани жизни и смерти», опубликованная незадолго до пандемии, приоткрыла завесу больничной жизни и раскрыла мои профессиональные и личные истории из мира интенсивной терапии, где на карту поставлены жизни людей. Для Луки читать мои слова было непросто, ведь он сам прошел через многое из того, о чем я писал – и через жизнь, и через смерть. Но ему было необходимо осмыслить, чтó пережили его тело и разум. Его рассказ за чашкой кофе по-настоящему тронул меня. Я старался не показать этого. Я никогда не думал, что слова, написанные мной много лет назад после встречи с моими прошлыми пациентами, однажды будут иметь такое значение для моих будущих пациентов. Я достал из сумки смятый лист – это была ксерокопия моих медицинских записей о состоянии Луки. Мне показалось правильным прочитать Луке слова, которые я написал ему, когда он был слишком болен, чтобы их услышать. В конце концов я хотел писать для пациентов, а не о них.

«Спасибо, что записали мою историю», – сказал он, прочитав все от начала до конца.

Я смотрел на белую церковь вдалеке, которая напомнила мне о другом рассказчике, улучшившем жизнь миллионов людей, включая моих собственных детей, благодаря своим историям. Один из моих любимых вопросов к начинающим врачам во время обходов – о связи между Кардиффом, «Большим и Добрым Великаном» и реаниматологией. К удивлению, немногие знают, что Лиандафф – соборный квартал в миле от наших палат – был домом для всемирно известного детского писателя Роальда Даля[9]. Он родился в Кардиффе и был крещен в норвежской церкви в Кардиффском заливе, где мы встретились с Лукой. Но наследие Даля выходит далеко за рамки его литературных достижений. Жизнь, полная личных трагедий, стимулировала его вклад в медицинскую науку, который часто остается незамеченным.

Жизнь Роальда Даля, хотя и благополучная с материальной точки зрения, с ранних лет перемежалась тяжелыми испытаниями. Когда ему было три года, его сестра умерла от сепсиса, вызванного разрывом аппендикса. Во время Второй мировой войны Даля едва не унесла смерть, когда его биплан Gloster Gladiator разбился в египетской пустыне, в результате чего он получил перелом носа, черепно-мозговую травму и сотрясение мозга. Пятилетие 1960–1965 годов стало особенно тяжелым. Его трехмесячный сын Тео получил черепно-мозговую травму, после того как его сбило такси в Нью-Йорке. Затем, в 1962 году, вспышка кори унесла жизнь его 7-летней дочери Оливии, после того как вирус распространился на ее мозг, вызвав энцефалит. К его бедам добавилось еще и то, что его жена, актриса Патриция Нил, перенесла тяжелый инсульт, будучи беременной их пятым ребенком.

[7] Автор отсылает к политическому скандалу, который в прессе окрестили как «Пабгейт». Выяснилось, что во время пандемии в Великобритании правительственные чиновники, включая премьер-министра Бориса Джонсона, проводили нелегальные вечеринки в своей резиденции на Даунинг-стрит, 10. В ходе расследования многие официальные сообщения, касающиеся этих событий, были намеренно удалены. – Прим. ред.

[8] Морган, Мэтт: Реанимация: истории на грани жизни и смерти. Бомбора, 2020.

[9] Самое известное произведение Роальда Даля – повесть «Чарли и шоколадная фабрика», получившая одноименную экранизацию в 2005 году с Джонни Деппом в главной роли. – Прим. ред.