Второй шанс. Реаниматолог о жизненных уроках тех, кто пережил смерть: читать начало книги онлайн

Пролог

Тетя Уин

У меня плохие новости: вы умрете. Я умру. Мы все умрем. Стив Джобс сказал: «Смерть – величайшее изобретение жизни». Бессмертие нельзя было бы считать жизнью. Но что, если есть люди, побывавшие по обе стороны? Люди, которые заглянули в темноту, прежде чем вернуться к новой жизни? Люди из редкого 6%-го клуба переживших остановку сердца без последствий[1]. Чему они могут нас научить? Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца.

Я никогда раньше не бывал на похоронах в свой день рождения. Этот раз окажется не последним. В годы, последовавшие за смертью тети Уин, моя жизнь сильно изменится и преобразится. Я потеряю себя, а потом снова найду, и все благодаря урокам, что я извлеку из опыта людей, оказавшихся на грани смерти. Пять лет спустя в свой день рождения я снова приду на похороны, которые помогут сделать мою жизнь лучше.

Тетя Уин умерла в возрасте девяноста семи лет. Она прожила необыкновенную жизнь, поэтому ее похороны не должны были быть печальными. Во многих отношениях они такими и не были, однако традиции и культурные нормы окрасили их в мрачные тона, подчеркивая утрату, а не наследие. Похороны прошли под угрюмым свинцовым небом, словно сама природа по ней скорбела. Шерстяные пальто и темные шарфы дополняли мрачную картину. Деревья без листьев, тянущие свои голые ветки к небу, были безмолвными свидетелями происходящего. Хруст подмерзшей травы под моими начищенными ботинками отбивал ритм, под который я и еще пять людей несли гроб с Уин на плечах. Каменная церковь предлагала убежище от холода, и запах сырой земли смешивался со слабым ароматом ладана. Когда гроб опустили, заморосило. Последние слова прощания шепотом прозвучали на ветру, неся в себе и печаль, и горькое напоминание о хрупкой красоте жизни. Я прочитал надгробную речь, которую составил в форме письма, чтобы развеять традиционную для похорон печаль:

Думаю, я достиг цели. Когда прозвучали последние звуки органа, произошла ощутимая перемена – церемониальная мрачность сменилась дружеским теплом. Скорбящие от могилы отправились к дому Уин. Мы делились друг с другом теплом и утешением. Атмосфера стала легче; гул разговоров смешался со звоном чайных чашек; влажный церковный воздух сменился ароматом свежеиспеченных булочек и вина.

На столе стояла фотография Уин, запечатлевшая момент радости из ее долгой счастливой жизни. Люди собирались вокруг, показывали на нее и делились воспоминаниями, в их голосах чувствовалась нежность и ностальгия. На фоне звучали любимые валлийские песни тети Уин. Дети тихонько играли в углу. Истории и смех переплетались в воздухе, невидимой нитью соединяя всех между собой и с Уин. Затем все обнялись и пожали друг другу руки, каждым жестом давая безмолвное обещание хранить память об ушедшей. «Мы скоро встретимся», – обещали они, зная, что следующий раз может быть уже на их собственных похоронах.

Скорбящие начали расходиться, унося с собой утешительную мысль о том, что жизнь во всей ее красоте и хрупкости лучше всего чтить, дорожа теми, кто остался. Это был прекрасный день. И тогда я понял: Уин бы это понравилось – музыка, люди, еда, чтения. Уин бы очень понравилось на собственных похоронах.

Я более двадцати лет работаю врачом интенсивной терапии, ухаживая за пациентами, которые находятся в густом тумане, балансируя между жизнью и смертью.

Хотя каждый пятый в итоге умирает в отделении интенсивной терапии, многие даже не знают, что это такое. Отделение реанимации и интенсивной терапии – или просто реанимация – это место, где необычное становится обычным, где жизнь висит на волоске и каждое мгновение приходится бороться с обстоятельствами. С другой стороны, это и обычное место: сотрудники приходят на работу, пьют чай, уходят на обед, бумага застревает в принтерах. Меня в какой-то степени поражает, что самые невероятные события происходят здесь благодаря самым обычным людям и вещам. Отделение интенсивной терапии – это микрокосмос жизни, многократно ускоренной.

В 1940-х годах, когда родился мой отец, отделений интенсивной терапии еще не существовало. Во время глобальной пандемии полиомиелита в 1952 году доктор Бьорн Ибсен вставил трубку в горло 12-летней девочке по имени Виви, что положило начало современной интенсивной терапии. Между тем, как это всегда бывает, не процедуры, аппараты или лекарства делают отделение интенсивной терапии великим, а люди, которые там работают. Виви выжила благодаря команде из 1500 студентов-медиков, которые часами, днями, неделями и месяцами сжимали мешок, прикрепленный к трубке в ее шее. Она вышла из больницы, выздоровела, влюбилась и путешествовала благодаря этим людям. И именно благодаря другой глобальной пандемии, произошедшей почти семьдесят лет спустя, врачи, работающие в отделениях интенсивной терапии, наконец были названы Оксфордским словарем английского языка «интенсивистами» – согласно статье, я являюсь «врачом, специализирующемся на интенсивной терапии». В конечном счете я просто человек, который ходит на работу в удивительное место с замечательными людьми.

Если вы войдете в отделение интенсивной терапии, то первым делом заметите симфонию звуков и гула сложного оборудования – аппаратов искусственной вентиляции легких, насосов для введения лекарств, аппаратов для диализа и мониторов, – все они работают слаженно, чтобы поддерживать жизнь пациентов. Каждая кровать – это вовсе не место для отдыха, а центр активности, окруженный современным оборудованием и, что самое важное, преданными своему делу медсестрами. Эти медсестры, малозаметные герои отделения интенсивной терапии, круглосуточно ухаживают за пациентами, обеспечивая постоянный мониторинг каждого удара их сердца, каждого их вздоха.

В отделении интенсивной терапии лежат пациенты в самом тяжелом состоянии с серьезными нарушениями функций жизненно важных органов: их легкие отказываются дышать, сердце дает сбои, почки не справляются с фильтрацией крови. Они поступают сюда с самыми разнообразными медицинскими проблемами: тяжелыми инфекциями, послеоперационными осложнениями, травматическими повреждениями, аутоиммунными состояниями. Неудивительно, что я зачастую чувствую себя неуверенно, ведь мне нужно одновременно удерживать в памяти 13 000 разных диагнозов, 6000 лекарств и 4000 всевозможных хирургических процедур. Я стараюсь поддерживать баланс между холодной логической стороной работы в отделении интенсивной терапии и необходимой человечностью. Я стараюсь не полагаться на интуицию и не принимать поспешных решений.

Отделение интенсивной терапии – это также пространство постоянных инноваций. Вдохновляясь авиацией и когнитивной наукой, здесь внедрили чек-листы и методики управления ресурсами персонала, чтобы свести к минимуму ошибки и обеспечить пациентам максимальную безопасность. Эти стратегии гарантируют каждому пациенту получение ухода высочайшего уровня, тщательно адаптированного к его потребностям, несмотря на происходящий вокруг хаос.

Это имеет свою цену. Одна ночь в отделении интенсивной терапии может стоить до 3000 фунтов стерлингов[2]. Но оно того стоит. Отделение интенсивной терапии спасает жизни. Средний уровень смертности тяжелобольных пациентов со временем снижается благодаря улучшению систем, повышению квалификации персонала, совершенствованию оборудования и применению методов лечения, основанных на доказательной медицине.

Но помимо затрат, технологий и процедур, в центре каждого отделения интенсивной терапии лежат более важные эмоциональные и этические аспекты жизни. Это место, где сосуществуют человеческая стойкость и хрупкость, где каждая победа дается с трудом, а каждое поражение глубоко переживается. Персонал, постоянно преодолевающий нескончаемые кризисные ситуации, демонстрирует удивительную стойкость, сочувствие и моральную силу, поддерживая пациентов и их семьи в самые мрачные моменты их жизни. Но мы здесь поддерживаем не только жизни. Нам также приходится поддерживать смерть. Мы играем свою роль в спасении жизни четырех из пяти человек, попавших в отделение интенсивной терапии, однако нам также нужно заботиться и о том одном из пяти, кто, к сожалению, не выживает.

Я повстречал сотни людей, у которых остановилось сердце – они умерли, а затем были реанимированы и возвращены к жизни. В долгие дни и короткие годы, прошедшие после похорон тети Уин, я начал понимать, что нам следует по-настоящему прислушиваться не к бизнес-гуру или инфлюенсерам в социальных сетях, а к этим пациентам, которые пережили незапланированную встречу со смертью. Уж они-то знают, что действительно важно.

Итак, после похорон Уин я начал собирать слова этих пациентов, их мысли и ответы на сложные вопросы. В маленькой красной тетради, которую я всегда носил с собой на работе, я записывал то, что я называю «шепотом жизни». Мы все слышали эти уроки раньше: в стихах, в текстах песен и из уст людей, которых мы любим. Но только после соприкосновения со смертью и столкновения с собственной смертностью мы можем по-настоящему их услышать. Жизнь толкает нас вперед, но чтобы лучше ее понять, необходимо начинать с конца. И с учетом того, что каждый год умирает один человек из ста[3], разве может быть лучшее время, чем сейчас, чтобы прислушаться к этим шепотам? Пока вы находитесь в числе тех девяноста девяти из ста, кто еще жив.

Я хочу рассказать вам об уроках, которые я извлек из общения с моими пациентами. Каждый из них умер по-своему: двоих друзей поразила молния, женщина осталась без сердца, рыбак утонул, мужчина оказался погребен под снегом, а врачу разбили сердце. Мы познакомимся с ними в их первой жизни, станем свидетелями их смерти и узнаем, как их реанимировали, а затем встретимся с ними в их второй жизни. Увидев, как они изменились, мы поймем, какие уроки можем извлечь, чтобы лучше наслаждаться оставшимся нам временем на этой маленькой голубой точке. Потому как мертвые не могут насладиться своими похоронами, а живые часто не умеют наслаждаться жизнью.

1

Удар молнии

Эд помнит день, когда он умер. Для семнадцатилетнего подростка, увлеченного футболом и выросшего в маленьком английском городке, пятничный вечер означал только одно – паб с друзьями.

Спустя тридцать лет, когда Эду уже сорок семь, он несет на себе груз лет, отмеченных самыми свирепыми жизненными бурями, из которых он вышел израненным, но еще более стойким. Когда я встретил его снова, он был одет в синюю толстовку с капюшоном на яркой белой молнии, которая сочеталась с седыми вкраплениями на его ухоженной бороде и напоминала ту самую молнию, что тридцать лет назад ударила Эда и его лучшего друга Стюарта. Эд получил второй шанс, а Стюарт – нет.

Эд родился в маленьком городке Кенилворт в графстве Уорикшир, Англия. Его отец был трудолюбивым и практичным дипломированным инженером-электриком, в то время как мать оставалась дома, чтобы заботиться об Эде и его двух братьях. После нескольких переездов по стране из-за работы отца семья вернулась в родной город, когда Эду было десять лет. Его братья поступили в университет, и Эд фактически остался единственным ребенком в семье, однако у него было много дел, занимавших все его время. Хорошие оценки в школе давались ему нелегко, отчасти потому, что Эд изучал предметы, которые хотели его родители, а не те, что нравились ему. Между тем школа давала ему не только оценки, но и друзей, которые делали жизнь Эда очень веселой.

Он рассказал мне об успокаивающем ритме жизни в маленьком городке: после школы ребята собирались в парке, в четверг планировали пятничный вечер, а в пятницу – субботний. В задымленных пабах все друг друга знали и приветствовали при встрече. Это напомнило мне о моем подростковом возрасте в суровом валлийском городке Нит, где по совпадению жила крестная мать Эда. Для подростка Эда все выходные проходили одинаково, за исключением одного судьбоносного дня в июне 1994 года.

В последние выходные июня в Кенилворт приехала ярмарка. Аттракционы, развлечения, неоправданно дорогие полусырые хот-доги, а также всевозможная утварь, которую люди покупают, но никогда не используют. Ярмарка, уютно устроившаяся на живописной лужайке Эбби-Филдс, была окружена холмами, с которых зимой катались на санках.

Посетив паб, Эд вместе с четырьмя друзьями отправился на ярмарку. Когда солнце начало садиться, компания пошла домой через поля в сторону главной дороги. Лучший друг Эда, Стюарт, должен был взять такси домой, потому что его родители уехали в отпуск в Европу. В шестнадцать лет Стюарт был самым младшим в компании, и его небольшое, но крепкое телосложение подходило для позиции флай-хава в местной команде по регби в Лимингтоне. Они с Эдом сблизились после того, как Стюарт поступил в местный колледж. Они часто пили вместе растворимый кофе с молоком в доме Эда, после чего Стюарт уезжал домой на велосипеде.

Когда шум ярмарки позади ребят затих, начался сильный дождь, быстро промочивший толстовки, которыми они прикрыли головы. Стюарт и его девушка укрылись под одним из больших дубов, растущих на поле, а Эд пошел вперед со своей подругой Эммой.

«И тут – бах!» – сказал Эд, подняв вверх руки ладонями ко мне.

Эмма отлетела назад, вытянув в стороны руки и ноги. Эд помнит, как увидел сияние, а затем его с силой потянуло вниз к земле. «Я почувствовал себя жестяной банкой, которую с силой сжимают», – рассказал он мне. А затем он умер.

Причиной остановки сердца от удара молнии часто является прямое повреждение клеток сердца, которые контролируют сердцебиение. Одно короткое замыкание может прервать связи, необходимые для поддержания сердечного ритма, – с похожими проблемами сталкивался отец Эда, занимавшийся ремонтом телефонных сетей по всей Европе. Молния также может вызвать сильные ожоги как на поверхности тела, так и внутри органов, а еще почечную недостаточность из-за разрушения мышечных клеток. И хотя человеку можно помочь, первым делом нужно успеть добраться до больницы – живым. Первостепенная задача – как можно быстрее восстановить сердцебиение с помощью сердечно-легочной реанимации (СЛР), чтобы минимизировать повреждение мозга. Чем дольше задержка, тем больше времени мозг остается без крови. А насыщенной кислородом крови мозгу нужно в три раза больше, чем сердечной мышце. Лишенные этой подпитки миллионы нервных клеток – крошечных проводников, обернутых жиром – погибают ежесекундно. Другими словами, чтобы предотвратить смерть, необходимо запустить сердцебиение, что позволит восстановить работу мозга.

Взрыв от удара молнии был настолько громким, что его услышали в пожарной части, расположенной в 200 метрах от места происшествия. Один из пожарных собирался сесть в машину и поехать домой, но, услышав взрыв, побежал сквозь дождь к месту происшествия, не зная, что его там ждет. Первым он увидел тело Эда. Он принялся проводить СЛР, когда увидел еще одно бездыханное тело под дубом. Поскольку Эда обнаружили первым, он выжил. Для Стюарта, к сожалению, было уже слишком поздно.

[1] Этот процент различается в зависимости от страны, используемых данных и определения понятия «без последствий». Я использую последние статистические данные Стивена К. Брукса, Гарета Р. Клегга, Джанет Брей, Чарльза Д. Дикина, Гэвина Д. Перкинса, Маттиаса Ринга, Кристофера М. Смита и др. Оптимизация результатов после внебольничной остановки сердца с помощью инновационных подходов к дефибрилляции в общественных местах: научное заявление Международного комитета по связи по вопросам реанимационных мероприятий, Circulation, 2022, vol. 145, no. 13, e776–801, https://doi.org/10.1161/CIR.0000000000001013

[2] В России пациенты получают помощь бесплатно либо оплачивают небольшую сумму за дополнительные услуги, если они предоставляются сверх базовой программы обязательного медицинского страхования (ОМС). – Прим. ред.

[3] Согласно данным The World Factbook («Всемирная книга фактов») ЦРУ, этот показатель варьируется от 19 смертей на 1000 человек в год.