Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внимательные наблюдатели могли заметить, что возрождение класса капиталистов сулит стране вовсе не те радужно-демократические перспективы, которые обещали организаторы перестройки. Канадский исследователь Гийом Совэ в своей вышедшей в 2025 г. монографии обращает внимание на такой факт: в 1990 г. «в журнале „Век XX и мир“ была опубликована любопытная анонимная статья „Жестким курсом…“, представленная как „аналитическая записка“, подготовленная „специалистами ленинградской Ассоциации социально-экономических наук“. Эта ассоциация объединяла экономистов-неолибералов во главе с Анатолием Чубайсом, убежденных в необходимости ускоренного перехода к рыночной экономике (так называемой концепции „большого скачка“), направленного на достижение бюджетной сбалансированности и немедленный переход к частной собственности. Эту статью можно рассматривать как квинтэссенцию выражения технократического подхода к перестройке. Даже не пытаясь аргументированно обосновать свою позицию, авторы с самого начала заявляют, что их концепция экономической реформы представляется „рациональной и своевременной“, а затем посвящают всю статью описанию политических мер, которые необходимо принять для обеспечения ее успеха. Реализация экономических реформ, по их мнению, будет встречена большинством населения враждебно из-за резкого падения уровня жизни, роста неравенства доходов и появления массовой безработицы. Для сохранения контроля над страной и ходом реформ, по мнению авторов, правительство будет вынуждено пойти на авторитарные меры, такие как цензура в отношении критиков и принятие чрезвычайных антизабастовочных законов. По их мнению, учреждение поста президента СССР было хорошим шагом на пути к концентрации власти. Как и Мигранян[115], ленинградские экономисты считали, что гражданское общество, если оно не склонно к протесту, вполне совместимо с авторитарным режимом. Оно позволяет „сохранять политические отдушины — плюрализм и гласность во всем, что не касается политической реформы“. Но в отличие от Клямкина и Миграняна, Чубайс и его коллеги советуют правительству не идти на открытый разрыв с демократической перестройкой, а установить „сложный политический и идеологический баланс“, который заключался бы в видимости продолжения демократических реформ при практическом разрыве с их „программами и обещаниями“.

Статья осталась незамеченной, когда была опубликована в малотиражном журнале в 1990 году. Через год программа Чубайса и его коллег стала основой официальной политики российского правительства»[116].

То есть уже тогда, до ликвидации СССР, вполне легально звучали идеи установления репрессивного режима с возможностью силового подавления потенциального сопротивления трудящихся принудительной капитализации. Когда дело касается ее интересов, буржуазия, даже еще не захватившая власть, отбрасывает всякий демократический флер.

Однако отчетливая дифференциация интересов больших социальных групп только-только начиналась. Поэтому лишь немногие могли осознать свои цели в отчетливых идейно-политических терминах, хотя и этого оказалось достаточно для разгрома советской системы. В обстановке видимого безразличия большинства населения к идеологиям и политическим программам и ко всякого рода «измам» повышался спрос на деидеологизированные политические позиции.

В условиях переходного периода, меняющего всю социальную структуру общества, неразвитость политического сознания является неизбежным явлением. И в то же время весьма выгодным тем силам, которые рвутся к власти. В период борьбы с КПСС их интересы прикрывались словами о «департизации», «деидеологизации», «беспартийности», «надклассовости», «независимости». Департизация касалась одной партии, деидеологизации подверглась одна политическая идеология. Поскольку сами интересы существующих классов объективно оказываются непроясненными в силу непрочности их социального положения в условиях социально-экономических перемен, идеологическая функция правящей партии должна по идее повышаться, тем более это правило должно было распространяться на коммунистическую партию, которая, следуя завету своего основателя В. И. Ленина, «вполне законно воюет всегда с беспартийностью»[117].

Сведение же существа политических процессов в условиях перестройки к «демократизации», искусственное разделение их участников на «сторонников и противников перестройки» на фоне деидеологизации правящей партии позволяли среди прочего скрыть связи самодеятельных и политизированных структур с интересами нарождающихся экономических структур, хотя вопросы об этом задавались все чаще[118].

Для зарождающихся новых социальных групп вначале всегда характерны неясность и неразвитость политического сознания. Поэтому какое-то время по мере развития кризиса место КПСС не могло заполняться сколько-нибудь равнозначными политическими силами. Лозунги «деидеологизации» и беспартийности позволяли изолировать убежденных партийцев от пассивной массы, но не обеспечить автоматически приход к власти новых сил. Тем более, по данным социологических исследований, чаще всего выход из партии означал отход человека от активной политической жизни вообще: 68 % не собирались состоять ни в какой партии, лишь 2 % стали членами других партий и 3 % собирались это сделать[119].

Массовый общедемократический подъем первых лет перестройки сменяется не только всеобщим разочарованием ее результатами, но и нежеланием активно защищать устои системы. Поэтому уже скоро бизнесу предстояло впервые политически самоопределяться. К. Боровой вспоминает, как уже в августовские дни 1991 г. у Белого дома было произнесено: «Бизнес не поддерживает переворот»[120].

Таким образом, первые советские предприниматели, которым система позволила легализоваться, быстро эволюционировали к ее отрицанию. Тем более становилось очевидным, что старая советско-партийная система, вбирающая в себя противоположные начала, весьма неустойчива, «консервативные силы» способны на попытки повернуть вспять достигнутые результаты перестройки, а терпимое отношение партийно-государственного руководства к новым экономическим структурам наталкивается на скрытое или явное сопротивление «низов».

Да и внутри горбачевской команды отношение к этим новым силам было неоднозначным. 20 марта 1987 г. на Политбюро Горбачев призывал коллег «включить нестандартные подходы»: «Где-то прорвется частник. Ну и что? Что, у нас уже ничего не осталось от ленинской мудрости, чтобы с этим справиться?..»[121] А спустя год призывал уже создавать «атмосферу, в которой будет возможность действовать инициативно», «формировать общественное мнение, так как до сих пор на делового человека у нас смотрят как на рвача»[122].

В июле 1989 г. Комиссия ЦК КПСС по вопросам партийного строительства и кадровой политики зафиксировала неоднозначное отношение низовых партийных структур к «сторонникам перестройки» среди предпринимателей: «вне поля зрения остаются поборники перестройки на решающих участках материального производства, а также активно заявляющие о себе в общественных движениях и нетрадиционных видах трудовой деятельности»[123].

При обсуждении проекта Платформы КПСС, вносившегося на XXVIII съезд партии, коммунистами предлагалось четче прописать различия интересов социальных групп общества, пути разрешения противоречий между ними. Любопытен в связи с этим диалог между М. С. Горбачевым и Б. Н. Ельциным при обсуждении проекта Платформы на февральском (1990 г.) пленуме ЦК КПСС о том, интересы каких социальных групп выражает партия. Приведем его полностью.

«ЕЛЬЦИН Б. Н. „Всех слоев“ — понятно. А „всех трудящихся“? Тогда спрашивается — где студенты, где пенсионеры? „Всех слоев“ — более ясно. А так мы большие группы исключаем вообще.

ГОРБАЧЕВ М. С. Товарищи, тут тогда надо, наверное, уже думать над термином „трудящиеся“.

Я думаю, что в дискуссии правильно отмечалось, что КПСС (если мы возьмем сегодняшний срез настроений и позиций нашего общества) не может выражать интересы монархистских, анархистских, реакционных или авантюристских каких-то слоев. Она с ними не может связывать себя, свою деятельность и выражать их интересы. Так что это отсечь надо. Поэтому, когда вот так пишем — „всех слоев“, то, наверное, все-таки правы товарищи, которые считают, что такое расширительное толкование с точки зрения интересов, выражаемых партией, было бы неоправданно.

Но давайте подумаем. Когда мы говорим „трудящихся“, то, конечно, говорим не в плане того, трудится человек или не трудится, а в плане широкого толкования. И это охватывает и пенсионера, и студента»[124].

М. С. Горбачев даже не обратил внимание на противоречивость того, что он только что сказал. Слои, которые он предлагал от партии отсечь, в его представлении могли быть только «монархистские, анархистские, реакционные или авантюристские». В отношении же тех, кто «трудится или не трудится», предлагается одинаковый расширительный подход, т. е. партия должна одинаково выражать интересы «и пенсионера, и студента», и рабочего, и, видимо, предпринимателя. Но это слово пока предусмотрительно не употреблялось, а заменялось на «кооператор».

Точно так же неоднозначным было отношение реформаторского крыла КПСС к частной собственности. Это понятие какое-то время тоже старались не употреблять. Ведь признать частную собственность значило поставить вопрос об эксплуатации труда капиталом. На пленуме, обсуждавшем новый проект Платформы к XXVIII съезду партии, было поддержано предложение академика С. С. Шаталина «не делать из нее программного документа». Хотя тут же он рассказал, как во время совещаний в ЦК КПСС ведущих экономистов страны 23 октября и 1 ноября 1989 г. «немножко спорили» с М. С. Горбачевым по этому вопросу и «дошли тогда до такого консенсуса: частная собственность — тоже не страшно». Он же предложил придумать некие «византийские ходы», чтобы снять фразы об отношении партии к эксплуатации человека человеком. Попытка секретаря ЦК КПСС А. П. Бирюковой заговорить о фактах эксплуатации наемного труда в кооперативах была решительно пресечена М. С. Горбачевым. В итоге в проект попали формулировки академика Л. И. Абалкина о «трудовой индивидуальной собственности, в том числе на средства производства»[125]. В принятом съездом Программном заявлении «К гуманному, демократическому социализму» слово «частная» было уже употреблено. Причем она уже не связывалась с эксплуатацией человека человеком. Большинство съезда посчитало, что она «может работать на улучшение жизни народа»[126].

Понятно, что для имеющих столь далеко идущие замыслы реформаторов применять традиционный классовый подход значило разоблачить все свои «византийские ходы». Поэтому подход, основанный на оценке объективного положения различных социальных групп в системе общественного производства и способа их существования, подменялся субъективистским, сводящим все противоречия только на идейной почве. Так, КПСС устами своего лидера объявила, что будет поддерживать и нетрудящихся, что создавало широкое поле для законной активизации этих слоев. В своем дневнике помощник М. С. Горбачева А. Черняев приводил слова Генерального секретаря: «В центр перестройки поставлен человек. И об этом мы сказали ответственно и четко. А из этого следует может очень важный для современной концепции социализма теоретический вывод — все, что работает на человека в экономике, в социальной и культурной сферах, в механизмах управления и функционирования системы, то — социалистично»[127]. Некий абстрактный человек будет поставлен в «центр политики партии» в проекте Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду партии, а затем и в Программном заявлении съезда «К гуманному, демократическому социализму».

Предвидя возможное отторжение представителей новых социальных групп при приеме в партию, Политбюро с подачи комиссии ЦК КПСС по вопросам партийного строительства ставило задачу «повсеместно сместить акценты на то, что сегодня партии нужны деятельные сторонники перестройки, обладающие высокими политическими и деловыми качествами, и обязательно люди совестливые, порядочные, способные личным примером реально влиять на других»[128].

С учетом происходившего в это время размывания идеологических основ партии, развернувшихся в обществе острых дискуссий о социализме, подобный подход существенно облегчал проникновение в партию новых социальных сил, затушевывал их истинные интересы, позволял с течением времени сколь угодно расширительно трактовать истинные замыслы реформаторов. Отношение к существующей общественной системе, вытекающее из их объективного материального положения в ней, подменялось то некими «интересами перестройки», то интересами абстрактного человека, а то и вообще неполитическими мотивами «совести и порядочности». Как будто партия не политический институт, стоящий у власти, а институт благородных девиц.

Показателем противоречивого отношения партийного руководства к появлению в партии представителей нарождающихся социальных групп служит примечательный диалог М. С. Горбачева с рабочими Ижорского завода в Ленинграде. В ответ на вопрос «Какие меры принимаются к ликвидации советских миллионеров?» Горбачев наивно переспросил: «Вы полагаете, что они есть?» Весьма показательно сомнение Горбачева в наличии в «стране советской» миллионеров, хотя не кто-нибудь, а рабочие ему на это указывают. Горбачев был вынужден рассказать про случай в Москве, когда «один коммунист пришел платить партийные взносы с трех миллионов рублей». Назвав этот случай «аномалией», он призвал «с этим вести решительную борьбу»[129].

Нужно отметить, что партийное руководство ни на йоту не отступало от закрепленного законодательно и идеологически «общенародного» характера правящей партии и Советского государства. С этой позиции новые социальные группы должны были быть, без всякого сомнения, представленными на всех этажах государственной и партийной машины, а их интересы — найти идеологическое обоснование в партийных установках. «Социализм должен создать такую политическую систему, которая учитывала бы реальную структуру общества, многообразие интересов и устремлений всех социальных групп и общностей людей», — писал член Политбюро ЦК КПСС В. Медведев[130].

Партия же в этих условиях, по представлениям реформаторского крыла, начавшего перестройку, должна была «по-новому выразить себя в роли интегрирующей и движущей силы, призванной обеспечить консолидацию общества»[131]. По мнению В. Медведева, «политическая система должна… улавливать и охватывать весь спектр общественных, групповых, личных интересов… способствовать их реализации, разрешая в то же время возможные противоречия, давая форму согласования, баланса интересов»[132].

Перестройка началась как попытка решить назревшие и даже перезревшие проблемы СССР, связанные с замедлением экономического роста, дефицитом, нараставшим отчуждением советских людей от господствовавшей политической системы. Глубокие перемены были действительно необходимы. Но новое руководство КПСС исходило из совершенно ложных представлений о единстве советского народа и отсутствия угроз капиталистической реставрации, а также о возможности примирения социализма с рыночными отношениями (все это было лишь развитием идеологии КПСС, сложившейся до перестройки). В результате курс на возрождение де-факто легального капиталистического сектора в экономике быстро вышел из-под контроля властей, приведя страну к гораздо более серьезным проблемам. Произошло именно то, возможность чего идеология КПСС отрицала и считала лишь «измышлениями врагов» — новый буржуазный класс, во многом вышедший из рядов самой партии и комсомола, вступил в борьбу с советским руководством за умы граждан СССР, в том числе и рабочего класса. Пытавшаяся примирить противоположные классовые интересы партия закономерно начала терять поддержку среди всех социальных групп.

Глава 2. Поражение коммунистов в борьбе за влияние на рабочий класс

То, что достичь «классового единства» будет сложно, продемонстрировало Всесоюзное совещание представителей рабочего класса, крестьянства и инженерно-технических работников, состоявшееся 18–19 января 1990 г., которое, по свидетельству члена Политбюро В. И. Воротникова, «особенно озадачило» Горбачева[133]. Ведь планируемый переход к рынку мог вызвать решительное сопротивление в обществе. А в апреле 1990 г. Секретариат ЦК специально рассматривал ход реализации предложений и замечаний представителей рабочего класса — участников встречи в ЦК КПСС 14 февраля 1989 г.

В стране тем временем ширится рабочее движение. Происходят митинги трудящихся против «абалкинизации экономики» (так было написано на одном из транспарантов), требовавших наведения порядка в кооперативном движении. В ЦК КПСС и во вновь выбранный Верховный совет СССР приходили многочисленные письма-протесты трудовых коллективов. В обращении к Верховному Совету СССР, документе, принятом подавляющим большинством членов заводского коллектива Московского электрозавода им. В. В. Куйбышева 27–29 сентября 1989 г. и переданном лично М. С. Горбачеву через одного из членов ВС СССР, отмечалось: «Сложившееся большинство на сессии Верховного Совета СССР хочет навязать стране не оправдавшие себя торгово-закупочные, посреднические и некоторые другие виды кооперативов, вопреки недовольству большинства населения и прежде всего рабочего класса. В публикуемых в печати статьях некоторые народные депутаты СССР ставят вопрос о конвергенции капитализма в социализм в нашей стране». Далее в обращении подчеркивается: «Заверения М. С. Горбачева о том, что социализм будет сохранен, не вяжется с теми процессами обратного направления, которые происходят в нашей стране. Начатая в апреле 1985 г. перестройка, которую наш народ принял с одобрением, пошла в двух противоположных направлениях. С одной стороны, страну захлестнула антисоциалистическая, антисоветская, националистическая пропаганда с антирусским привкусом. С другой — пробуксовывается та перестройка, которая вела бы к укреплению позиций социализма в Советском Союзе, укрепляла бы ведущую роль КПСС в советском обществе».

В заключении обращения говорилось о том, что «вопрос о кооперации и собственности должен быть снят с повестки дня Верховного Совета СССР» до проведения общенародного референдума по этим вопросам, ибо «судьбу социализма, — подчеркивалось в документе, — должен решать сам советский народ».

В октябре 1989 г. в наказе коммунистов электрозавода своим делегатам на московской городской конференции КПСС говорилось: «Обращаем внимание делегатов на ряд тревожных моментов в общественно-политической жизни страны» — и содержалась просьба дать этому партийную оценку. Далее отмечалось, что «ни одно из решений партии и правительства за период перестройки не дало положительных импульсов, что потенциальная напряженность изо дня в день нарастает», что «трудящиеся оказались беззащитными перед диким ростом цен на рынке и отсутствием товаров в государственной торговле, перед ростом преступности и ростом цен на все жизненно важные услуги населения»[134].

[115] Упоминаемые здесь авторы, Андраник Мигранян и Игорь Клямкин, в годы перестройки выступали за переход СССР к рынку через авторитарный режим.

[116] Совэ Г. Демократия как производство, демократия как освобождение // Совэ Г. Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987–1993 годы) / пер. с фр. А. Герцик; Г. Совэ. — М.: Новое литературное обозрение, 2025.

[117] Ленин В. И. Сочинения. — 4-е изд. — М.: Гос. изд. полит. лит., 1947. — С. 57.

[118] См., например: Неформалы: кто они? Куда зовут?: сб. ст. / ред. — сост. В. И. Вьюницкий. — М.: Политиздат, 1990. — С. 67.

[119] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 4. — С. 67.

[120] Боровой К. Указ. соч. — С. 53–54.

[121] Цит. по: Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым: по дневниковым записям. — М.: Прогресс, 1993. — С. 72.

[122] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 12.

[123] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 8. — С. 11.

[124] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 55–56.

[125] Там же. — С. 47–48.

[126] Россия сегодня: политический портрет в документах, 1985–1991 / сост. Б. И. Коваль. — М.: Междунар. отношения, 1991. — С. 37.

[127] Черняев А. С. Указ. соч. — С. 181.

[128] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 8. — С. 12.

[129] Там же. — С. 68.

[130] Коммунист. — 1988. — № 17. — С. 13.

[131] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 8. — С. 7, 8.

[132] Коммунист. — 1988. — № 17. — С. 13.

[133] Воротников В. И. А было это так…: из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. — М.: Совет ветеранов книгоиздания, 1995. — С. 345.

[134] Мататов М. Революция снизу (1917 г.) и контрреволюция сверху (1991–1993 гг.). — Кемерово: Кемер. полиграфкомбинат, 1997. — С. 62–63.