Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В таких условиях уже бессмысленно было ограничиваться прежним общим утверждением: «перестройке нет разумной альтернативы». Весь вопрос теперь был в том, какую перестройку (из альтернативных проектов) необходимо считать на каждом ее этапе разумной, с позиций каких социальных групп и классов, какой партии (блока партий). Проводя реформы, которые возрождали в СССР многоукладность, буржуазию, а значит, классовые противоречия, Горбачев и та часть партии, которая до конца шла за ним, думали, что ТАКИЕ реформы позволят «покончить с самим принципом классовой диктатуры, окончательно закрыть семидесятилетний раскол нашего общества. Вырвать корни глубокого гражданского конфликта, создать конституционные механизмы, при которых отношения между социальными слоями и людьми выясняются не с помощью мордобоя и кровопролития, а через политику». При этом политика ими понималась не как борьба за власть, т. е. отношения господства и подчинения, а как искусство достижения компромиссов. Горбачев и мысли не допускал, что в результате таких реформ, «упрощенно говоря, на смену господства „красных“ придет господство „белых“»[222].

Выступая летом 1991 г. в Белоруссии, Горбачев продолжал верить, что «смысл перестройки — идти через глубокие революционные реформы, а не через конфронтацию, не через новый вариант гражданской войны. Хватит нам противостояния белых и красных, черных и синих. Мы — одна страна, одно общество и должны в рамках политического плюрализма, сопоставляя программы перед лицом народа, находить ответы, которые отвечали бы коренным интересам страны, двигали ее вперед»[223].

Социальная практика жестоко посмеялась над Горбачевым и партией. Партия оказалась совершенно не способной вести политическую борьбу, рассчитывая призывами и лозунгами снять все обостряющийся вопрос «кто кого». Горбачев и его окружение до конца верили, что «позиции отдельных лидеров демократических организаций, отличающихся крайней агрессивностью, нетерпимостью и непримиримостью» не отражают настроения масс, продолжали твердить о необходимости «новой, всецело устраивающей общество идеологии», об «общности, единой и неповторимой судьбе» народа, отрицали идеи о неизбежности конфронтации, отказывались мыслить «по принципу противопоставления»[224].

Конечно, сами по себе «отдельные агрессивные» деятели вряд ли смогли бы покончить с властью правящей партии, если бы она сама этого не пожелала сознательно или в силу безграмотности своих вождей и идеологов, не замечавших объективных процессов социально-классового расслоения, идущих внутри советского общества и в партии, вызревания внутри общественной системы и выступления из тени более могущественной силы, чем все самые трескучие оппозиционные партии, неформальные группы и лидеры вместе взятые. Это была безличная, но организованная сила частного капитала.

Чем больше общество втягивалось в дискуссию о переходе к рынку, тем более актуализировался вопрос о социальной базе партии. «Очевидно, что переход к рынку резко усилит дифференциацию населения по самым различным критериям. В такой ситуации КПСС нельзя будет рассчитывать на поддержку всех слоев общества. Надо точно определиться в вопросе о социальной базе, какого избирателя и чем сможет привлечь партия», — отмечалось в записке АОН при ЦК КПСС[225].

Провозглашая, с одной стороны, курс на рынок, отвечающий, в первую очередь, интересам предпринимательского класса, который предстояло еще сформировать, партия не отказывалась от защиты интересов «всех трудящихся». Такая политика называлась центристской. В записке отделов ЦК КПСС и АОН ЦК КПСС об итогах Всесоюзной научно-практической конференции «Деятельность КПСС в условиях политического плюрализма», состоявшейся в начале 1991 г., центристская политика определялась как «способ согласования действий на основе базовых общенародных интересов, как тактика разумных компромиссов». При этом «платформой коалиции центристских сил объявлялся „переход к социально-ориентированной рыночной экономике“»[226]. Но откуда следовало, что эта экономика соответствует «базовым общенародным интересам», не объяснялось.

Каким образом примирить противостоящие силы как тех, что выступали с антирыночных позиций, так и тех, кто выступал за решительную капитализацию? Оставаясь в плену широкого понимания «народа», позволяющего всем силам «равноправно» сосуществовать на основе некоего «баланса интересов», окружение Горбачева при поддержке определенной части партии выбирала стратегию «примирения крайностей», эклектически соединяя принципы капитализма и социализма, план и рынок, «мирное сосуществование» коммунизма и антикоммунизма, «красных» и «белых».

Таким образом, из силы реформаторской, преобразующей, «центризм» превращался в консервативную силу, стремящуюся как можно дольше сохранять хрупкое равновесие, оттянуть разрешение противоречий, присущих переходному периоду, разлагая прежнюю систему, тормозя развитие новой, обрекая советских людей на новые испытания.

Иное поведение означало бы выбор между «крайностями», что могло привести к победе одной из них, а значит, наряду с поражением другой «крайности», и к исчезновению «центра». Этого Горбачев, искренно или нет, не хотел допустить. Он представлял свое направление как «ставящее целью преобразовать общество на новых началах, но не на основе противопоставления одной части другой, не на основе конфронтации, тем более объявления врагом противостоящей стороны, а на основе сплочения подавляющего большинства общества»[227]. При этом Горбачев отказывался «сегодня корректировать» весьма расплывчатое определение «социалистической ориентации» центристской политики, что в последующем развязывало ему руки в каком угодно отступлении во имя достижения компромиссов[228]. Компромиссом (в смысле согласием) с его стороны теперь было все: и подписание указа о приостановлении деятельности партии в августе 1991 г., и роспуск высших органов государственной власти СССР, и отставка с поста первого и последнего президента СССР. Компромиссом для Горбачева стал и развал государства. Любопытный штришок к портрету этого «мастера компромиссов» оставил его бывший соратник А. И. Лукьянов в своих воспоминаниях, как рождался проект договора «О Союзе суверенных государств».

«— Что это значит? — с возмущением спрашиваю я у помощника президента по политическим вопросам Г. Шахназарова. — Ведь мы же вместе условились, что нам нельзя уходить от федерации, нельзя не считаться с результатами референдума.

— Я это помню, — отвечает помощник, — но формула „Союз суверенных государств“, предложенная Александром Николаевичем Яковлевым, дает Михаилу Сергеевичу больший простор для компромисса…»[229]

Подводя итоги президентской кампании в РСФСР в июне 1991 г., организационный отдел ЦК КПСС в своей записке высшему руководству партии вынес партии приговор: «Народ выразил недоверие политике перестройки. Курс КПСС и чаяния народа разошлись. Население и сами коммунисты перестали понимать политику руководства КПСС. Сделан крупный шаг по пути к упразднению социализма и развалу КПСС, этот разгром свершен руками народа. Партия оказалась ни идейно, ни организационно не готовой к серьезной политической борьбе, ее руководство пребывает в аппаратной спячке. Идет ревизия решений XXVIII съезда КПСС, отход от принципиальных согласованных позиций практически по всем вопросам экономической, социальной, политической жизни. Центральными органами государственной власти и управления фактически от имени КПСС проводится антипартийная и антинародная политика — лидеры КПСС окончательно потеряли авторитет. Мы остались без кадров и власти».

Орготдел рекомендовал «не строить иллюзий относительно сохранения нынешних государственных структур, выборов по производственным округам и т. д.», в июле провести Пленум ЦК для рассмотрения проектов Программы КПСС, созыва XX Всесоюзной партийной конференции в октябре, начать подготовку к выборам в новый Верховный Совет СССР и президента СССР; на XX конференции обновить состав руководящих органов КПСС, решить вопрос о новых принципах формирования Политбюро, ЦК[230].

Но юридический запрет КПСС, совершенный при согласии ее Генерального секретаря, Политбюро, ЦК и попустительстве первичных организаций не позволил ей этого сделать. Горбачев так верил, что «здравый смысл в любом обществе преобладает», что народ «обеспокоен судьбой своей страны и в нужный момент скажет свое решающее слово»[231], а народ партию защищать не вышел.

Отход большей части советского рабочего класса от поддержки КПСС и коммунизма в целом, формирования перестроечного рабочего движения, требующего перехода к рынку и буржуазной демократии, — все это стало решающим этапом краха советского социализма. Уставшие от десятилетий пропагандистской лжи про нерушимый СССР и мудрую партию советские люди ухватились за Ельцина и «демократов» как за позитивную альтернативу. Перестроечные реформы, приводящие только к большему развалу экономики, убили остатки авторитета КПСС, тем более что большинство «консерваторов» также были за рынок и «суверенизацию» республик СССР. Небольшие антиперестроечные группы с самого начала были заражены верой в уже почти умершую партию, недооценкой угроз существованию СССР, а также зачастую карикатурным сталинизмом и национализмом. Они тоже воспринимались советскими людьми, особенно молодыми, как оторванные от реальности чудаки, тянущие общество в прошлое.

В итоге в стране не нашлось силы, которая могла бы направить недовольство политикой КПСС в русло коммунистических перемен: борьбы за совершенствование плановой экономики, против возродившейся буржуазии, за пролетарский интернационализм против национализма (в том числе окрашенного «красным патриотизмом»). Идейное поражение коммунизма повлекло за собой ликвидацию и КПСС, и страны, которую она возглавляла.

Глава 3. Организационный распад партии

Активизировавшееся в годы перестройки социальное и идейно-политическое размежевание советского общества требовало от партийно-государственного руководства ясного представления о социально-классовых интересах, сталкивающихся в условиях совершающихся преобразований; четкого определения интересов, которые партия собирается отстаивать, классов и социальных групп, которые партия намеревается представлять. Вместо этого правящая партия, провозгласившая еще при Н. С. Хрущеве советское государство общенародным и отказавшаяся от жесткого классового подхода в политике, стала терять свою численность и социальную базу.

На момент XXIV съезда КПСС (30 марта — 9 апреля 1971 г.) кандидатами и членами в партии состояли 14 455 321 человек К XXVII съезду (25 февраля — 6 марта 1986 г.) их стало 19 037 946 человек[232]. Численность партии, таким образом, за 15 лет выросла более чем на 4,5 млн человек. Хватило двух лет (с 1989 г.), чтобы партия потеряла почти такое же количество коммунистов. По состоянию на 1 июля 1991 г. в КПСС числилось 15 млн членов[233]. За один только 1990 г. численность партии сократилась на 2,7 млн человек, т. е. на 14,1 %[234].

Все это свидетельствует об утрате внимания к количественному и качественному составу партии на определенном этапе развития советского общества, что можно рассматривать как одну из причин краха советской системы.

Одним из показателей «руководящей и направляющей силы советского общества» в это время считалась массовость правящей партии. Стремительное увеличение ее рядов рассматривалось как условие и оправдание ее властного положения, как показатель растущего доверия народа. При увеличении населения страны во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. в среднем на 0,8 % ряды КПСС увеличивались ежегодно на 1,9–2,2 %[235]. Но с 1970-х гг. начала развиваться тенденция к снижению темпов роста партийных рядов. За 15 лет с 1970 г. среднегодовой абсолютный прирост численности КПСС составлял 2 % (в 1970 г. — 2,6 %)[236].

После XXVII съезда КПСС эта тенденция усиливается. За три года после съезда численный состав партии увеличился на 483 тыс. человек. Среднегодовой прирост партийных рядов за 1986–1988 гг. составил 0,8 % против 1,7 % (среднегодового) между XXVI и XXVII съездами[237].

Подводя итоги приема в КПСС за девять месяцев 1988 г., отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС выявил «настораживающие тенденции в практике формирования состава партии». По состоянию на 1 октября 1988 г. в КПСС насчитывалось 19 483 496 коммунистов. С начала 1988 г. их количество возросло на 14,7 тыс. человек, или 0,08 %. В 1987 г. за такой же период прирост партийных рядов составлял 0,7 %.

Кандидатами в члены КПСС за девять месяцев 1988 г. принято 356,5 тыс. человек. Это меньше, чем за соответствующий период 1987 г., на 100,3 тыс. человек, или на 22 %, и почти на 1/3 (на 162,2 тыс. человек) меньше аналогичного периода 1986 г.[238] В члены КПСС за весь 1988 г. было принято 522,9 тыс. человек, или на 13,9 % меньше, чем в 1987 г.[239]

Процессы, характерные для всей КПСС, протекали неравномерно по различным партийным организациям. Так, например, анализируя итоги приема в КПСС за девять месяцев 1988 г., отдел партийного строительства и кадровой работы ЦК КПСС отмечал: «Уменьшение приема произошло практически во всех областных, краевых, республиканских партийных организациях, причем особенно большое в Эстонской республиканской (в сравнении с 1987 г. на 58,4 %), Красноярской и Хабаровской краевых, Нахичеванской, Псковской, Ростовской, Свердловской, Челябинской областных (на 35–55 %)»[240].

В 1989 г. рост партийных рядов прекратился, начинается снижение численности членов партии, которое в следующем году приобретет обвальный характер. За девять месяцев 1989 г. кандидатами и членами партии были приняты 566,2 тыс. человек[241]. За девять месяцев 1990 г. — уже только 253 582 человека, а исключены и выбыли по различным причинам 1 485 583 человека. Причем почти половины из них партия лишилась в третьем квартале, т. е. после XXVIII съезда КПСС[242]. Для сравнения: за четыре года и девять месяцев 1989 г. из КПСС были исключены 551,8 тыс. человек[243]. Если в 1986 г. в РСФСР из КПСС выбыли около 30 тыс. коммунистов, то в 1989 г. — уже 120 тыс., а за девять месяцев 1990 г. численность членов КП РСФСР уменьшилась на 380 тыс. человек[244].

По нарастающей происходит добровольный выход из партии. В 1986 г. добровольно сдали свои партийные документы 4000 человек, в 1988 г. — 18 тыс.[245] В 1989 г. 136,6 тыс. коммунистов сдали свои партийные билеты и карточки[246]. Если в 1989 г. добровольно вышли из партии 35 % от общего числа выбывших, то в 1990 г. — 74 %[247]. Начавшийся в 1989 г. массовый исход из партии происходил неравномерно. В одной Москве в том году было сдано около 11 тыс. партийных документов — больше, чем по Украине в целом[248]. В Камчатской, Красноярской, Магаданской, Тюменской, Павлодарской, Якутской парторганизациях рабочие среди покинувших КПСС составили 70–85 %[249]. А вот в партийной организации Туркменистана, по словам второго секретаря ее ЦК С. М. Нестеренко, в 1990 г. «хотя 950 человек вышли из партии, более 4500 человек пришли в ее ряды»[250]. В Компартии Узбекистана из КПСС вышли по различным причинам 7000 человек (1 %), прием же в партию составил 17,3 тыс. человек (2,6 %), что значительно превышает количество принятых за прошедшие годы[251].

Эти исключения, естественно, не говорят о том, что в Узбекистане и Туркмении было больше настоящих коммунистов, чем в других республиках. Просто в этих республиках до конца перестройки были крайне слабы все откровенно буржуазные политические силы, альтернативные КПСС. В результате членство в партии продолжало иметь ценность в качестве социального статуса и почти единственной формы политической активности, имевшей карьерные перспективы. Лидеры местных компартий Ислам Каримов и Сапармурат Ниязов поддерживали целостность СССР и считались представителями ее ортодоксального крыла. Еще 30 января 1991 г. Каримов выступал на заседании Политбюро ЦК КПСС, нарочито беспокоясь о судьбе партии, изображая из себя ее защитника: «Я спиной чувствую, что завтра, через два-три месяца, если рост цен будет происходить стихийно и мы не найдем этому какой-то альтернативы или не определим в этом вопросе четкую позицию КПСС и компартий союзных республик, то все равно мы будем виноваты. Противники, оппозиция, господа все сделают, чтобы обвинить нас: вы начали, вы и отвечаете. Я считаю, что в завтрашнем докладе Владимир Антонович Ивашко просто не может не сказать об этом. Смотрите, что получается: это самый тяжелейший вопрос, а в докладе ему отведено на 12-й странице маленькое место. Здесь говорится так: „Снижается уровень жизни большинства населения. Только в декабре розничные цены выросли на 14 процентов“. А что дальше произойдет? Что будет в феврале, что будет в марте? Что нас ожидает?.. Поэтому, Михаил Сергеевич, я очень прошу учесть мою точку зрения… Когда люди выйдут на улицу, вернуть их назад будет невозможно»[252].

Как стало прекрасно понятно уже вскоре, за этой «защитой партии» подобные товарищи скрывали лишь беспокойство о собственной власти. В том же году, после августовских событий Коммунистические партии Узбекистана и Туркменистана без всякого серьезного внутреннего сопротивления сменят название и программу, превратившись в правящие партии новых буржуазных режимов, которые быстро примут характер авторитарных диктатур. В качестве лидеров капиталистов Каримов и Ниязов очень хорошо овладеют наукой «возвращения людей с улиц» путем расстрелов и тюрем, став примером для других постсоветских правителей.

Мотивацией консерваторов и ортодоксов часто было лишь сомнение по поводу того, какое политическое поведение выгодно в настоящий момент — в перестройку, как и в любую другую эпоху перемен, ситуация часто менялась. Подобные «верные партийцы» лишь дополняли картину полного развала партии.

[222] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 14.

[223] Там же. — Гл. 42.

[224] См., например: Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 5. — С. 6; Там же. — № 6. — С.5.

[225] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 4. — С. 70.

[226] РГАНИ. Ф. 89. Пер. 20. Д. 68. Л. 12, 14.

[227] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[228] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[229] Лукьянов А. И. Август 91-го. Был ли заговор? — М.: Алгоритм; Эксмо, 2010. — С. 137–138.

[230] РГАНИ. Ф. 89. Пер. 22. Д. 81. Л. 13–17.

[231] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[232] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 1. — С. 88.

[233] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[234] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 76. Л.9.

[235] Партийная жизнь. — 1983. — № 15. — С. 15.

[236] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 9. — С. 105.

[237] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 2. — С. 138.

[238] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 1. — С. 132.

[239] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 8. — С. 10.

[240] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 1. — С. 132.

[241] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 1. — С. 108.

[242] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 12. — С. 81.

[243] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 1. — С. 108.

[244] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 12. — С. 79.

[245] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 8. — С. 11.

[246] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 124.

[247] Правда. — 1991. — 26 февраля.

[248] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 124.

[249] Там же.

[250] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 5. — С. 40–41.

[251] Там же. — С. 44.

[252] Пихоя Р. Г., Соколов А. К. Указ. соч. — С. 333–334.