Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И это можно рассматривать как главный социально-экономический итог политики перестройки. К нему вела уже реализация одного из первых перестроечных законов — закона «О государственном предприятии» 1987 г., реальным результатом которого стало право госпредприятий устанавливать свободные цены на свою продукцию, что вызвало мощный всплеск группового эгоизма. Предприятия, получившие свободу от плановых регуляторов, пошли по пути повышения заработной платы за счет ценового нагнетания прибыли. Следствием этих процессов стал подрыв финансовой системы; рост заработной платы перестал подчиняться государственным планам. Так, в 1990 г. производительность труда упала на 3 % при росте денежных доходов населения на 17 %[39].

Трудовой коллектив предприятия, который, будучи ориентированным на извлечение максимальной прибыли, стремился к снятию нормативного регулирования фонда оплаты труда без соответствия уровню производительности труда, вел себя как групповой капиталист. Впрочем, эти тенденции не были в то время чем-то совершенно новым, а отражали многолетние попытки советского руководства изменить положение и роль трудовых коллективов в структуре общества, во всей системе производственных отношений, несмотря на возможные расхождения с основополагающими постулатами классиков марксизма-ленинизма. «Коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию крупного производства во всей стране <…> Отнять право у всероссийского центра подчинить себе все предприятия данной отрасли во всех концах страны <…> было бы областническим анархо-синдикализмом, а не коммунизмом», — предупреждал В. И. Ленин[40].

Поскольку трудовые коллективы уже реально работали на прибыль, это неизбежно приводило к их экономическому обособлению, превращало их в изолированные единицы, стремящиеся, прежде всего, обеспечить собственную выгоду, зачастую в ущерб единым народнохозяйственным планам. Трудовые коллективы, писал один из авторов радикальной экономической реформы в правительстве Н. И. Рыжкова академик Л. И. Абалкин, «просили предоставить максимум свободы, с тем, чтобы можно было сократить излишнюю численность работников, особенно управленческого персонала, изменить технологию, свободно маневрировать ресурсами, продавать продукцию, произведенную сверх государственных заказов, по свободно складывающимся на рынке ценам»[41], т. е. вели себя по-капиталистически. Уже после распада СССР Л. И. Абалкин был вынужден признать, что «коллектив предприятия в принципе не способен быть выразителем общенародных интересов» в рыночной экономике[42].

В годы перестройки было фактически ликвидировано централизованное планирование и распределение, провозглашалось «равноправие форм собственности», было легализовано предпринимательство. Основными вехами на этом пути стали Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан в СССР» (1987), Закон СССР «О кооперации в СССР» (1988), постановление СМ СССР № 790 «О мерах по созданию и развитию малых предприятий» (1990), Закон СССР «О предприятиях и предпринимательской деятельности» (1990), Закон СССР «Об общих началах предпринимательства граждан СССР» (1991). Ко времени распада СССР в стране уже действовало более 80 тыс. новых хозяйственных структур, включая 1200 акционированных предприятий[43]. А в конце 1992 г. в России насчитывалось уже около 1 млн «новых экономических структур», в которых было занято 16 млн человек, что составляло 22 % от всей рабочей силы. Была создана новая банковская система, некоторые министерства и крупные предприятия получили иной статус. Но в целом промышленность была недоступна для частного бизнеса[44]. Очевидно, дальнейшее проникновение капитала и изменение социально-экономического базиса находились в прямой зависимости от политических и идеологических процессов, разворачивавшихся на советском пространстве.

Формой легализованного мелкого частного предпринимательства и первоначальной формой открытого накопления капитала в годы перестройки стали центры научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) и кооперативное движение. Они стали первыми в стране легальными организационными формами, которые воспроизвели классические отношения между трудом и капиталом, что сразу противопоставило их основной массе трудящихся, работавших на государственных предприятиях, а также положили начало обогащению двух групп будущих бизнесменов — руководителей государственных предприятий и руководителей самих ЦНТТМ. В кооперативах могла под прикрытием закона легализовываться неформальная среда через механизм обналичивания безналичных денег. Так начинался легально процесс первоначального накопления частного капитала.

«Разрешение на занятие коммерцией в этот период считалось привилегией, доступной лишь немногим, — пишет по этому поводу социолог О. Крыштановская, — <…> номенклатуре позволяется делать то, что другим запрещается, и извлекать из этого прибыль. Главной привилегией конца 1980-х годов стало разрешение на обогащение»[45].

К весне 1990 г. размеры «комсомольской экономики», которая постепенно отрывалась от комсомольских берегов и уходила в автономное плавание, были такими: 4000 хозяйственных формирований различных типов при комитетах всех уровней, в том числе Молодежный коммерческий банк, внешнеэкономическое объединение «ЮНЕКС», акционерное общество «Развитие» по производству современных игр для детей, межрегиональные коммерческие объединения «Молодежная мода» и т. п. В стране действовало около 600 центров НТТМ, а также более 17 тыс. молодежных, студенческих и ученических кооперативов, созданных под покровительством комсомола и объединявших около 1 млн человек[46].

Роль этого короткого периода в формировании бизнес-элиты, да и в последующем реформировании России, трудно переоценить. Во-первых, в результате превращения безналичных рублей предприятий в наличные деньги граждан образовался так называемый рублевый навес — огромная неотоваренная масса наличных денег, которая способствовала раскрутке гиперинфляционной спирали. Структуры «комсомольской экономики» стали называться «локомотивом инфляции». Во-вторых, был проведен успешный эксперимент по внедрению в жизнь «управляемого рынка». В-третьих, считает социолог О. Крыштановская, начал формироваться «класс уполномоченных», который вскоре превратился в бизнес-элиту[47].

Очевидно, что безудержная предпринимательская активность комсомольцев способствовала дискредитации не только комсомола, но и партии, допустившей разрастание «частнособственнических инстинктов» у членов организации, являвшейся ее потенциальным резервом. Озабоченность втягиванием политической организации в хозяйственную и предпринимательскую деятельность выражал в выступлении перед делегатами XXI съезда Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ) в апреле 1990 г. генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев. Вместе с тем партийным руководством не отрицалась полезность новых молодежных структур, которые предлагалось всячески поддерживать. Таким образом, предпринимательская деятельность молодого поколения приветствовалась; главное, чтобы она не довлела над главными функциями комсомола, который, по мысли реформаторов, все-таки должен был оставаться политической организацией наряду с КПСС.

Но такое отношение «старших товарищей» к «комсомольской экономике» было встречено в кругах комсомольских функционеров с нескрываемым разочарованием. В специальной резолюции «О налогообложении», принятой XXI съездом ВЛКСМ, комсомольцы с горечью констатировали: «В последнее время в правительстве СССР, его финансовых органах нет понимания значимости и условий функционирования предприятий молодежных общественных организаций, нет заинтересованности в их развитии. Это нашло отражение в последних решениях Совета министров СССР и Министерства финансов СССР, а также в проекте Закона СССР „О налогах с государственных, арендных, кооперативных, общественных и иных объединений и организаций“, в которых не было предусмотрено сохранение льгот по налогам для предприятий комсомола и других общественных организаций. Принятие Закона в предлагаемой редакции приведет к свертыванию деятельности свыше 4000 предприятий молодежных общественных организаций, прекращению финансирования целого ряда социальных программ, лишит работы более 200 тыс. работников молодежных предприятий ВЛКСМ, а в итоге подорвет веру юношей и девушек в реальность перестройки. Пора понять правительству и Министерству финансов СССР, что взимание последних средств со всех без разбора, начиная от приспособившихся к системе гигантов-монополистов, заканчивая молодежными центрами, приведет, возможно, к незначительной штопке дефицита бюджета, но на долгие годы отбросит экономику назад, отобьет всякую охоту заниматься ею у кого бы то ни было»[48].

Весьма противоречиво развивалась и кооперация. Несмотря на различия в данных официальной статистики о количестве действующих кооперативов, можно проследить тенденцию их резкого увеличения — с примерно 14 тыс. в январе 1988 г. до 193–210 тыс. в январе 1990 г.[49] По данным Госкомстата СССР, среднемесячная оплата труда работавших в кооперативах достигала в 1989 г. 500 руб. Среднемесячный заработок работающих в московских кооперативах в начале 1990-х гг. составлял 700 руб. За одну и ту же работу рабочие в кооперативах нередко получали доходы в четыре-пять раз превышающие те, что зарабатывали рабочие той же профессии и квалификации на госпредприятии[50].

Нарастающий социальный конфликт интересов не прошел незамеченным. «Мы дали кооперативам возможность самостоятельно устанавливать цены и создали кооперативную систему, не облагаемую налогом, — анализировал ситуацию академик А. Аганбегян. — Кооперативы подняли цены, они не платят налогов, в них выросла зарплата. А рядом с ними расположены государственные предприятия, которые производят такую же продукцию, но на них действуют официальные государственные цены, а всю прибыль забирает себе казна. Сложились неравные условия, и это вызывает у людей недовольство. Поэтому правительство ввело налоги на кооперативы, чем обидело их, поскольку они уже привыкли не платить налогов. Теперь они пытаются взять свое на цене, а это задевает массу людей»[51].

По сути, это означало открытое проявление классовых различий и противоположности социальных интересов, что требовало от партийного руководства четкой политической линии в отношении каждой из сторон. Однако это означало бы возвращение к классовому подходу в идеологии и политике. Вместо этого горбачевское реформаторское крыло предпочло не замечать классовой подоплеки растущих социальных противоречий. В 1988 г., в самых разгар кооперативного движения, помощник М. С. Горбачева Г. Шахназаров, вопреки реальным фактам, свидетельствующим о нарастании имущественного неравенства между трудовыми коллективами, объявил одинаковыми «сохозяевами-сопроизводителями» коллективы государственных предприятий, кооперативы и лиц, занятых индивидуальной трудовой деятельностью, объединив их в некой «общенародной ассоциации»[52]. И это в то время, когда в печати уже развернулись дискуссии об отношении к кооперативам.

Показательным примером может служить спор между журналисткой А. Боссарт и министром финансов СССР Б. Гостевым, честные или нет высокие доходы кооператоров. Кто он, кооператор: спекулянт или мастер, кулак или хозяин? — задалась вопросом журналистка. Министр предложил ей поехать на завод имени Лихачева и поинтересоваться мнением рабочих. Вот как она описывает эту встречу.

«Через двадцать минут мы были на ЗИЛе. Министр предупредил: „Учтите, рабочие будут выступать резко“. Он оказался прав.

— Раньше в газетах все время мелькали статьи о спекуляции, а теперь их совсем не видно. Как вы считаете, Борис Иванович, это не потому ли, что все спекулянты пошли в кооперативы? — спросили в автосборке.

— В большой степени, конечно, и поэтому, — согласился Гостев.

И тут прорвало. Жулики! Залезли в карман к рабочим! Если они такие головастые, пусть придут к нам и наладят производство! Посмотрим, как они будут здесь заколачивать по тыще! Одним словом, „кооперация — это узаконенная спекуляция“, — именно так выразился один механик. — Содрать с этих захребетников, и побольше!

Министр выразительно посмотрел на меня и как бы возразил:

— А вот журналисты переживают, что тогда кооперативы закроются.

— И очень хорошо! Нечего плодить спекулянтов.

— Но ведь чем меньше их будет, тем больше они будут ломить цены, без конкуренции-то… — возразила на этот раз я.

— Вот именно, — неожиданно согласились со мной. — Эта публика всегда сумеет нагреть руки. Даже, извините за выражение, на сортирах!

К выражениям претензий нет. Я ожидала более сильных. В отличие от министра финансов я считаю, что забота о своем кармане — одна из наиболее естественных забот человека. И антипатия рабочих ЗИЛа, которые в самом деле больше трехсот целковых выколотить со своего конвейера не могут, хоть тресни, — их антипатия к „богатым“ кооператорам тоже естественна. Если за модные „варёнки“ молодому человеку приходится отдавать ползарплаты — тут, знаете ли, не до оздоровляющей роли кооперации.

— В обществе образуется прослойка богатеев, что приведет к социальному расслоению и вызовет необратимые последствия. Я не поручусь, что рабочие не выйдут на улицы… Классовое чутье пролетариев?»[53]

Децентрализация управления государственным сектором экономики и инициирование создания новых хозяйственных структур различных форм собственности создавали предпосылки для многоукладности, которой соответствует противоречивая социальная структура, порождающая новые классы и социальные группы. Это объективно выводило на первый план вопрос об их взаимоотношениях, формировании их особых социальных интересов, институционализации этих интересов в системе политического представительства и власти. Создание «условий для свободного соревнования социалистических производителей»[54] неминуемо вело к противопоставлению их групповых интересов и интересов общества и государства. Еще Ленин предупреждал, что условия хозрасчета «неминуемо порождают известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат»[55].

Передача единой госсобственности в собственность предприятий, административно-территориальных единиц, общественных организаций, попадающей в распоряжение того или иного управленческого аппарата, неизбежно деформировало ее общественный характер. Так, по данным проф. В. Байкова, в 1986 г. 33 % рабочих по опросам считали себя хозяевами производства, в 1988 г. — 14 %, в 1989 — менее 10 %[56].Тем не менее в руководстве страны утверждалась позиция, что изменение отношений собственности, поощрение многоукладности и легализация, по сути, частнопредпринимательского сектора преодолеют отчуждение человека от средств производства и результатов его труда.

Экономически необоснованный рост доходов при достаточно гибкой системе цен выступает как фактор большей или меньшей инфляции, при жестком административном контроле за ценами рождает массовый дефицит, плодит спекуляцию, обогащает теневую буржуазию. Имеющий на руках значительные денежные накопления слой населения (2,6 %[57]) с целью обезопасить себя и накопления от инфляции требует расширения платных благ и услуг, «продавать все, что покупается», ищет рублю «нормальных и здоровых способов вовлечения его в дело». Так, в интервью немецкому журналу «Штерн» член Политбюро ЦК КПСС, соратник М. Горбачева А. Яковлев заявил: «Можно спокойно продавать все, кроме совести, чтобы изъять у населения инфляционные деньги. Вплоть до танков…»[58] Но это еще вопрос, кто мог в советской стране покупать, если число лиц, имеющих у себя «лишние» деньги, во много раз меньше тех, кто действительно нуждается в деньгах? При среднемесячной зарплате 217 руб. только 32,2 % человек от общей численности рабочих и служащих, проработавших полный месяц, получали свыше 200 руб. в месяц[59].

Вместе с тем все громче раздавался голос тех, чьи денежные средства искали сферы легального приложения. Вот как озвучивал интересы этих социальных групп другой приближенный к команде Горбачева, академик А. Аганбегян. «Жилье сейчас не является частью рынка, — рассказывал он. — Я живу в большой четырехкомнатной квартире и плачу за нее только 20 руб. в месяц. Я получил эту квартиру от государства. Когда я умру, ее получит мой сын. Все это бесплатно. При этом есть резкая нехватка жилья, и есть люди, живущие в ужасающих условиях. Моя дочь с семьей из четырех человек живет в двухкомнатной квартире. Она не может встать на очередь на улучшение жилья, потому что слишком много тех, у кого жилищные условия еще хуже, чем у нее. Так что ей не положено. У меня есть деньги, и я ее отец. Я хочу купить ей лучшую квартиру, чтобы мой внук жил в лучших условиях. Но это невозможно. Бесплатно квартиру получить можно. А за деньги нельзя. И так обстоит дело не только в отношении квартир. Я хочу участок земли под Москвой. У меня есть деньги, чтобы заплатить за него. Но я не могу купить землю. Я могу получить такой участок бесплатно. Но мне его могут и не дать. У меня „вольво“, хорошая машина. Но гаража нет. Купить гараж я не могу. Никто их не строит и т. д. Люди готовы покупать такие вещи, как автомобили, землю, улучшенное жилье. Но правительство не разрешает расходовать их деньги»[60].

Руководство партии формально еще пыталось сдерживать проявления группового и частного эгоизма. Так, в обращении Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза «К партии, советскому народу», опубликованном перед предстоявшими в марте 1989 г. выборами народных депутатов СССР, отмечается: «Последовательно идя курсом реформ, партия считает необходимым, чтобы были поставлены надежные преграды попыткам использовать экономические инструменты в узкогрупповых, эгоистических интересах, в ущерб населению, искусственно завышать цены и прибыль, вынуждая трудящихся расплачиваться за чужое неумение и за чужие недостатки»[61]. В реальности откровенно рыночное крыло все более начинало брать верх.

[39] Роговин В. З. Тенденции социально-имущественной дифференциации // Рабочая демократия. — 1993. — № 3.

[40] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. — Т. 36. Март — июль 1918. — М.: Политиздат, 1974. — С. 392.

[41] Абалкин Л. И. Советское общество: революционное обновление. — М.: Профиздат, 1989. — С. 41.

[42] Абалкин Л. И. К цели через кризис: спустя год. — М.: Луч, 1992. — С. 95.

[43] Разуваева Н. Н. Социально-политическое положение рабочих СССР во второй половине 80-х — начале 90-х годов: спецкурс. — М.: Изд-во МГУ, 1993. — С. 39, 45.

[44] Крыштановская О. В. Бизнес-элита и олигархи: итоги десятилетия // Мир России. — 2002. — № 4.

[45] Крыштановская О. В. Бизнес-элита и олигархи: итоги десятилетия // Мир России. — 2002. — С. 15.

[46] Документы и материалы XXI съезда ВЛКСМ, 11–18 апреля 1990 г. — М.: Молодая гвардия, 1990. — С. 40–41.

[47] Крыштановская О. В. Бизнес-элита и олигархи: итоги десятилетия // Мир России. — 2002. — № 4. — С. 28.

[48] Документы и материалы XXI съезда ВЛКСМ, 11–18 апреля 1990 г. — М.: Молодая гвардия, 1990. — С. 159–160.

[49] Щербакова И. В. Советская предыстория челночества: от мешочников до кооператоров // Социологические исследования. — 2008. — № 4. — C. 49.

[50] Разуваева Н. Н. Указ. соч. — С. 80.

[51] Цит. по: Харт Г. Россия потрясает мир. Вторая русская революция и ее воздействие на Запад. — М.: Новости, 1992. — С. 186.

[52] Айвазян М. С., Тихомиров Ю. А., Щиглик А. И. и др. Самоуправление: от теории к практике. — М.: Юрлит, 1988. — С. 50.

[53] Боссарт А. Железный занавес налога (об отношении к кооперативам и кооператорам) // Огонек. — 1988. — № 29.

[54] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 17.

[55] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. — Т. 44. Июнь 1921 — март 1922. — М.: Политиздат, 1970. — С. 343.

[56] Социально-политические науки. — 1990. — № 7. — С. 15.

[57] Долгов В. Г. и др. Указ. соч. — С. 70.

[58] См.: Советская Россия. — 1991. — 7 мая.

[59] Аргументы и факты. — 1989. — № 4. — С.3.

[60] Харт Г. Указ. соч. — С. 185.

[61] К партии, советскому народу: обращение Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза / Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС, 10 января 1989 г. — М.: Политиздат, 1989. — С. 16–29.