Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Об этом свидетельствовала, в частности, острая борьба вокруг способов преодоления разрушения финансовой системы страны. Она шла между теми, кто отстаивал конфискационную денежную реформу (против дельцов теневой экономики), и теми, кто ратовал за ценовую реформу (плановое повышение розничных и оптовых цен, а то и переход на свободное ценообразование), чтобы дать держателям товаров возможность свободно пустить их в оборот, невзирая на неизбежную инфляцию и резкое снижение уровня жизни основной массы населения. Лидерам компартии и советского государства предстояло сделать классовый выбор, ибо победа любого из этих вариантов означала бы перераспределение доходов различных групп населения. Так, в результате реформы розничных цен, начатой в апреле 1991 г., удорожание жизни населения произошло в два-три раза[62]. Очевидно, что у нарождающейся советской буржуазии не было бы новых исторических шансов, если бы ей не было обеспечено соответствующее политическое и экономическое прикрытие.

Поэтому речь шла уже не только о расширении экономической самостоятельности предприятий (фактически о применении рыночных механизмов как предпосылок последующей капитализации), но и о повышении общественной активности трудовых коллективов, т. е. о возможности включения трудовых коллективов с их групповыми интересами в сферу постепенно разгоравшейся в этот период политической борьбы. Это еще не было проявлением «чистого» корпоративизма в политике (столь характерного для капиталистических стран с их развитыми системами корпоративного представительства бизнеса), но можно рассматривать как предпосылку, тенденцию, которая создавала условия для приватизации собственности и выхода на сцену новых (старых) классов: частных собственников и стремительно пролетаризирующихся трудящихся.

До перестройки, пока советский и хозяйственный работник находился под партийным контролем, в подчинении партии, плохо, но защищавшей основы социализма, государственной собственности ничего не угрожало. В то же время партийная номенклатура находилась в материальной зависимости от советских и хозяйственных органов. Реставрация капитализма могла стать возможной, когда интересы значительной части партийной, хозяйственной, советской номенклатуры обратить свое положение во власти в безраздельное распоряжение собственностью совпали. На какой-то период именно она, а не легализовавшийся, но еще слабый частный капитал, стала ударной силой приватизации собственности советского государства.

Оставить единое государство без собственности означало лишить его материальных средств, а значит, ставило крест на его существовании. Партийно-советская номенклатура, когда поняла, что дело идет к большому переделу, в одночасье стала антисоветской. Была недооценена роль теневого капитала, хотя на стол партийному руководству клались предупреждения экономистов.

Только в 1991 г., когда страна уже трещала по швам, в устах М. Горбачева зазвучали слова «жулье», «мафия»; в январе 1991-го появились выдержанные вполне в классовом духе указы «О мерах по обеспечению борьбы с экономическим саботажем и другими преступлениями в сфере экономики» и «О взаимодействии милиции и подразделений Вооруженных Сил СССР при обеспечении правопорядка и борьбы с преступностью», осуществить которые в условиях жесткой политической борьбы и потери управляемости становилось все более проблематичным. Не могло уже помочь и издание указа о рабочем контроле, тем более это еще сильнее отдавало отвергнутым «классовым подходом» и могло быть расценено как наступление на зарождающийся в стране легальный бизнес и отступление от изначальных планов реформаторов. Определенный опыт рабочего контроля был уже накоплен во время рабочих забастовок в шахтерских регионах в 1989–1991 гг. В первую очередь проверкам подвергалась торговля, распределение дефицитных товаров. Выявление злоупотреблений в этой сфере четко могло продемонстрировать нарастание социально-классовых противоречий, поскольку дефициты создавали основу для теневого накопления капитала и сращивания партийно-государственного аппарата с нарождавшимся нелегальным и легальным частным бизнесом.

В феврале 1991 г. руководитель КГБ СССР В. А. Крючков пишет президенту СССР М. С. Горбачеву записку «О политической обстановке в стране», в которой обосновывалась необходимость борьбы с «экономическим саботажем» и «теневым бизнесом». «Процесс обогащения по своей внутренней логике вовлекает „теневой бизнес“ в борьбу за политическое влияние с тем, чтобы в рамках приватизации еще более расширить масштабы приращения собственности, — предупреждал В. А. Крючков. — Это с неизбежностью ведет к созданию категории „новых буржуа“ со всеми вытекающими последствиями»[63].

В 1991-м Горбачев заговорил так, за что его в 1989 г. пригвоздили бы к позорному столбу как «консерватора» и «догматика». «То, что было в этом смысле два года назад, не идет ни в какое сравнение с разгулом преступности и коррупции, какую мы имеем сейчас, — говорил он. — Тогда у нас в печати велись споры, можно ли говорить о наличии в Советском Союзе мафии или до этого еще дело не дошло. Теперь никто не спорит с тем, что по этому показателю мы обогнали Италию, а кровавые разборки между мафиозными группами в Москве почище, чем в Чикаго во время „сухого закона“. Миллиарды долларов уплывают за рубеж и оседают в банках, ожидая будущих своих владельцев из России. Все это — результат попустительства, бездействия властей. Беру и на себя часть вины за то, что не сразу и не в должном объеме развернул борьбу против жулья»[64].

Только в это время, уже чувствуя, что власть уплывает из его рук, а не только партии, Горбачев начал замечать процессы сращивания оппозиции «с коррумпированными структурами в молодом нашем бизнесе», приходить к выводу, что за стремлением ее к власти вместо КПСС стоит цель создать ему «надежное прикрытие»[65].

Через несколько недель Петр Лучинский, член Политбюро, Олег Бакланов, советник Горбачева по вопросам обороны и секретарь ЦК, а также Александр Власов из Российского бюро ЦК КПСС представили руководству партии документ под названием «О социально-экономических последствиях законодательной деятельности по вопросам собственности и приватизации в РСФСР», датированный 18 февраля 1991 г. Он выявил историческую проблему еще полнее и четче. Похоже, это был первый документ, где в отношении ельцинского законодательства делается вывод, что на кону теперь само существование социальной системы и Советского Союза. Авторы говорили, что в конце декабря 1990 г. под флагом независимости России Ельцин и его команда фактически отвергли советские законы. Лучинский и Бакланов убедительно доказывали, что либо советские, либо российские законы являются нелегитимными:

«Верховный Совет РСФСР принял и ввел в действие с 1 января 1991 года Закон „О собственности в РСФСР“, который направлен на существенное изменение социально-экономической основы общественного строя в РСФСР, ущемляет и игнорирует интересы Союза ССР. Постановлением Верховного Совета республики на территории РСФСР были отменены Закон СССР „О собственности в СССР“ и Закон СССР „О предприятиях в СССР“ <…> Законодательством РСФСР однозначно введена частная собственность. Сфера ее действия не ограничивается ни размерами, ни отраслями. Признается право частной собственности на землю, капитал и средства производства, могут создаваться частные предприятия любых размеров и с широким диапазоном деятельности. Предприниматель получает право привлекать любое количество наемных работников. Неизбежно глубокое классовое расслоение общества, появление наемного рабочего класса. В Законе „О собственности в РСФСР“ не фиксируется право коллективной собственности трудящихся, а в Законе „О предприятиях в РСФСР“ нет статуса коллективного, народного предприятия. Учитывая, что соответствующие союзные законы Верховным Советом РСФСР на ее территории отменены, следует сделать вывод, что коллективная собственность трудящихся, коллективные народные предприятия законодательством РСФСР не признаются. Разгосударствление, приватизация и формирование новых предприятий законодательно втискиваются в русло капиталистической собственности и буржуазного бизнеса. Никакого равноправия форм собственности не наблюдается.

<…> Таким образом, новое российское законодательство направлено на решение двух главных задач: во-первых, на овладение всем производственным потенциалом, находящимся на территории республики, изъятие его из ведения Союза ССР; во-вторых, осуществление необратимого поворота в общественных отношениях посредством неограниченного развития частнокапиталистической собственности»[66].

Поскольку по решению Совета министров РСФСР от 22 января 1991 г. собственность на все промышленные предприятия на российской территории была передана республикой власти, у Советского Союза больше не было экономической базы (у КПСС, согласно указу 24 декабря 1990 г. о вступлении в силу закона «О собственности в РСФСР», тоже).

Вывод Лучинского и Бакланова о том, что «действительная и неделимая собственность Союза ССР, созданная трудом многих поколений, отчуждается диктаторскими методами и разбрасывается по государственным и региональным границам, что означает появление основы для противоречий и конфликтов из-за собственности, в том числе между национальностями, по всей стране», напрашивался сам собой. Документ четко обрисовал главные интересы и заинтересованные стороны, поставив Горбачева перед проблемой: на чью сторону встать? Он не смог решить, и это привело его к падению[67].

Все попытки Горбачева удержать власть, запоздало «полеветь» и выступить против сил откровенной буржуазной контрреволюции, были топорными и в тех условиях вели только к сплочению сторонников уничтожения СССР и социализма. Так было, например, в январе 1991 г., во время событий в Литве. Союзный центр пытался ввести там прямое президентское правление, отстранив от власти правительство сепаратистов. Однако, когда советские войска вступили в противоборство с формированиями сепаратистов и 14 человек погибли, Горбачев немедленно сдал назад. Операция была отменена, и сам генеральный секретарь утверждал, что ничего не знал и приказов не отдавал[68]. Таким образом, подло были преданы и советские военные, и поддерживавшие целостность СССР жители Литвы: ведь в событиях принимали участие рабочие дружины Комитета национального спасения, созданного руководством консервативного крыла Коммунистической партии Литвы. Советским людям, сохранившим коммунистические или хотя бы «советско-патриотические» убеждения, было зримо показано, что руководство страны при случае трусливо сдаст их на расправу контрреволюции. Стоит ли удивляться, почему такими слабыми были попытки самоорганизации этой части общества в 1991 г.

Зато подобные позорные полумеры, кончавшиеся капитуляцией, приводили к сплочению контрреволюционных сил, росту их влияния среди жителей СССР: «В адрес ЦК КПСС шли тысячи телеграмм протеста от интеллигенции, трудовых коллективов из всех республик Советского Союза. Шахтеры донецкой шахты им. Скочинского писали: „Сложившаяся в стране обстановка хаоса способствует приходу к власти военной диктатуры и краху демократических преобразований. ВС СССР во главе с президентом М. С. Горбачевым не способен стабилизировать обстановку в стране, проводить истинные демократические и экономические преобразования; стремясь сохранить империю, не учитывает интересы отдельных народов и республик. Поэтому мы требуем отставки ВС СССР во главе с президентом страны М. С. Горбачевым и предания суду виновных в трагических событиях в Литве и нарушении деклараций о государственных суверенитетах республик“. Раздавались требования вывести войска; председателя ВС РСФСР Ельцина призывали отозвать свою подпись под экономическим соглашением Союза и России, от Горбачева требовали отправить в отставку министра обороны Язова, министра внутренних дел Пуго, председателя КГБ Крючкова, руководителя Гостелерадио СССР Кравченко»[69].

Вершиной трусливых попыток мнимых коммунистов удержать свои кресла, не проводя коммунистической революционной политики, на что они были не способны, стал, конечно, опереточный «августовский путч». Все вновь прошло как по нотам — внешне брутальные «диктаторские» меры, вызвавшие мгновенную самоорганизацию контрреволюции, в то же время отсутствие любых попыток организовать коммунистов и противников капитализма на борьбу с ней. Надоевшие кабинетные бюрократы лишь помогли ельцинской команде уничтожить КПСС и вскоре завершить процесс ликвидации СССР.

Подобное сопротивление «горбачевцев» было бессмысленным, потому что концепция перестройки изначально закладывала переход к многоукладной экономике, легализацию форм жизнедеятельности, характерных для досоциалистических общественных отношений, предуготовляла идейно-политические предпосылки для открытого выступления сил, стоящих на позициях их реставрации.

При этом лидеры перестройки отдавали себе отчет, что в процессе реформ «в полный голос заявят о себе <…> все внутренние противоречия перестройки, конфликты интересов»[70]. Но поскольку «у нас нет классовых антагонизмов», утверждал Горбачев, «скорее можно говорить о групповых, временных интересах, иногда даже амбициях»[71]. Член его команды А. Н. Яковлев добавлял: «Социализм — общество, в котором устранены формационные факторы социальных антагонизмов: классовых, межнациональных, групповых»[72].

В ранних выступлениях Горбачева не было ничего, что бы напоминало классовый подход к оценке общественно-политических процессов. Складывается впечатление, что Горбачев вообще не видел классовых различий. Вся сложная картина переплетения различных социальных интересов подменялась им тезисом «народ за перестройку». Так, 31 декабря 1987 г., анализируя итоги уходящего года, Политбюро сделало, по словам М. Горбачева, вывод, что «лишь какие-то отдельные лица да небольшие группы выступали с антиперестроечных позиций»[73]. В своей книге «Революционная суть перестройки» директор Института марксизма-ленинизма академик Г. Смирнов писал: «В борьбу вступают не классы и нации, а народ в целом (выделено авт.) и отдельные консервативные элементы, своекорыстные люди и группы. Не стало враждебных классов, в связи с чем исчезла и классовая борьба…»[74]

М. Горбачев и его команда поначалу и в мыслях не держали возможность идейного, политического, а тем более классового размежевания в обществе. «Открытых противников у перестройки нет. Мы все по одну сторону баррикад»[75], — писал один из авторов экономической реформы в правительстве Н. Рыжкова Л. Абалкин. И если этой сплоченности что-то угрожает, так это противодействие «консервативной» бюрократии. Горбачев был абсолютно уверен, что в обществе «идет процесс консолидации вокруг идей перестройки»[76], а «мы все — участники огромной созидательной работы»[77]. Идеологи перестройки рассматривали ее как «общенародное движение» за идеалы социализма.

В значительной мере руководство страны оказалось в плену приукрашивавшей советскую действительность общественной науки, провозглашавшей недопустимость в «общенародном государстве» противопоставления одних социальных групп другим. Так, при рассмотрении в марте 1988 г. статьи Н. Андреевой «Не могу поступаться принципами»[78] Политбюро посчитало, что статья не способствовала консолидации и сплочению общества, а была якобы нацелена на разделение, размежевание, противопоставление друг другу различных его групп и слоев[79]. «Прежде всего, статья, хотел того автор или нет, направлена на искусственное противопоставление друг другу нескольких категорий советских людей, — отмечалось в ответной редакционной статье в „Правде“. — Причем именно в тот момент, когда единство созидательных усилий — при всех оттенках мнений — необходимо как никогда, когда такое единство — первейшая потребность перестройки, непременное условие просто нормальной жизни, работы, конструктивного обновления общества. В том-то и заключается принципиальная особенность перестройки, что она призвана объединить максимально возможное число единомышленников в борьбе против явлений, мешающих нашей жизни»[80]. Но если в результате перестройки предполагалось перейти к «рыночной экономике», то на чем основывалась уверенность, что такой переход может произойти в условиях «консолидации общества»?

То, что корни такого разделения и условия консолидации надо искать в экономике, даже не рассматривалось. Иначе пришлось бы открыто говорить о нарастающей конкуренции между «ассоциациями — сопроизводителями», т. е. между трудовыми коллективами и кооперативами, колхозами и фермерами, «теневым капиталом» и государственным сектором и т. п. Это могло бы поставить под сомнение главное в перестройке — изменение отношений собственности — и вывести на актуальность классового подхода. Главным в ответе на письмо Н. Андреевой является резкое неприятие попытки автора осмыслить то, что начало происходить в советском обществе в ходе перестройки с позиций классового подхода. «С точки зрения автора, не проблемы рождают те или иные полемические позиции людей, а их определенная социальная или национальная принадлежность, — возражала „Правда“. — Тем самым в центр внимания ставится вопрос не что говорится и оспаривается, а кто именно говорит и спорит. Классовый подход в дискуссиях, безусловно, нужен. Но даже в тех случаях, когда мы вынуждены иметь дело с людьми, несущими чуждые социализму идеи, классовый подход — это не „клеймо“, облегчающее „селекцию“, а инструмент научного анализа. В статье говорится, что „живут и здравствуют потомки свергнутых Октябрьской революцией классов“, а также „духовных наследников Дана и Мартова, других по ведомству российского социал-демократизма, духовных последователей Троцкого или Ягоды, обиженных социализмом потомков нэпманов, басмачей и кулаков“. Корни антисоциалистических настроений статья готова искать чуть ли не в генах. Не созвучна ли эта позиция с известной сталинской установкой об обострении классовой борьбы в процессе социалистического строительства, повлекшей за собой трагические события?»[81]

Обратим внимание, как ловко авторы использовали слабые места письма Нины Андреевой, свойственные почти всем тогдашним «консерваторам» — возрождение буржуазных сил связывалось в первую очередь с потомками бывших эксплуататорских классов, повторялись клише сталинской пропаганды про «врагов народа Троцкого и Бухарина» и т. д. Как будто не были большинство идеологов и практиков капиталистической реставрации образцовыми комсомольцами и партийцами с безупречными семейными историями. А отстаивание трактовки истории в духе «Краткого курса истории ВКП(б)» только отталкивало многих людей, так как массовый интерес к истории партии, к объективному изучению всех «уклонистов» был вполне обоснован и от искажений официальной пропаганды избавляться было действительно необходимо. Однако противники Горбачева слева в большинстве случаев сами создавали себе образ «фанатиков, который хотят обратно в 37-й год».

В итоге объявление «контрреволюционерами» всех коммунистов, несогласных с руководством, породило обратную волну — идеологи перестройки любые буржуазные взгляды выдавали за «вариант социалистических». Даже когда расхождения разных социальных сил стало уже невозможно не замечать, эти расхождения были объяснены разными представлениями об одном и том же «в рамках социалистического выбора» — социалистическим плюрализмом. Плюрализм был представлен как гарантия поиска и нахождения оптимальных решений, способ преодоления монополизма. При этом четко обозначилось разделение пишущих и говорящих по позициям и направлениям. Подобное разделение произошло и по периодическим изданиям. «Когда регулярно следишь за газетами и журналами, складывается впечатление, что некоторые авторы и даже организации уже как бы распределены, разделились по определенным газетам и журналам, — рассказывал М. С. Горбачев. — Сегодня я вам точно скажу, какие письма будет публиковать тот журнал, какие — этот. Проявляются групповые пристрастия. И это надо преодолевать. Публикуйте все. Должен быть плюрализм мнений, но с такой направленностью, чтобы линию перестройки, дело социализма защищать и укреплять»[82].

«Гласность, как всякое проявление демократии, несовместима с претензией на монополию взглядов, защиту групповых интересов», — отмечалось в теоретическом журнале КПСС[83]. В этом проявилось непонимание сути демократии как власти, которая неизбежно навязывает обществу определенные взгляды. По словам члена Политбюро В. Медведева, «без признания и учета в политике реальных социальных различий людей, их интересов и взглядов вряд ли можно говорить о демократии»[84].

Безусловно, любая власть, и в первую очередь демократическая, вынуждена учитывать эти различия при проведении своей внутренней и внешней политики. Вопрос только, в равной или не в равной степени. Ведь эти различия обусловливают различие интересов, которые могут даже взаимно исключать друг друга. Политика требует точного определения и характеристики противоречивых интересов. Так что слова В. Медведева можно было понять по-разному: и как желание преодолеть их различие, и как признание социального неравенства. И даже как признание естественности классовых различий при социализме. И как учет ВСЕХ социальных интересов, даже антагонистических. Впрочем, наличие последних при социализме отрицалось напрочь. «Социализм органично и всерьез подходит к равенству и реальности свободы для всех», — утверждал М. С. Горбачев[85].

В печати все чаще раздаются призывы к «институционализации» конфликтов социальных интересов, «легализовать экономические интересы»[86]. «Реальную свободу мнений» все чаще призывали подкрепить «соответствующей свободой политической и экономической деятельности»[87]. Свобода предпринимательской деятельности пока открыто не провозглашалась. Но поскольку рамки провозглашаемой «свободы» не оговаривались, это создавало благоприятную основу для дальнейшей легализации буржуазных взглядов[88].

Логика широкого понимания «демократии вообще», т. е. отрицания ее как власти, при которой один класс общества господствует, навязывая обществу свою демократию и максимум обещая в той или иной мере признавать и учитывать социальные различия и интересы других классов и слоев, приводила М. Горбачева к неверному и совершенно немарксистскому выводу, что будто бы в классовом обществе (а то, что советское общество является таковым, в общем-то, не отрицалось) «в интересах развития демократии ни в коем случае нельзя допустить, чтобы… свободы и права одной части общества достигались путем ущемления прав и свобод другой его части»[89]. Эта позиция была равнозначна отрицанию эгоистичности каждого интереса, естественного стремления каждой сколько-нибудь организованной общественной силы к реализации своей программы, преодолевая для этого возможное сопротивление других сил, за которыми стоят также определенные интересы. В конечном итоге только приход этой силы к власти может гарантировать полную реализацию ее программы. Но в горбачевском окружении думали избежать этой борьбы в условиях начатых преобразований. Партия давно переосмыслила «тезис о безусловном первенстве узкого пролетарско-классового подхода»[90].

Поскольку в стране нет и не может быть антагонистических, враждующих сторон с противоположными классовыми интересами, поэтому, считали реформаторы, нужно говорить лишь о групповых, временных интересах, амбициях отдельных личностей (чаще таковые мыслились в партийном и государственном аппарате, но не среди «народа»). Поэтому возможную политическую борьбу лидеры перестройки представляли в форме дискуссий, идеологических споров, и не более того.

А ведь уже в 1987–1988 гг. открыто прозвучали выступления, призывающие «использовать», «сочетать», «учитывать» элементы противоположной общественной системы. Социалистическому обществу будто бы не опасно «интегрирование» в его структуру несистемных группировок, сил, организаций[91]. Манифестом этих сил можно считать публицистический сборник «Иного не дано», выпущенный издательством «Прогресс», к XIX партийной конференции. Один из его авторов, активный участник политической борьбы в период перестройки Ю. Афанасьев прямо выступил за заимствование многих категорий капиталистического общества «в сочетании с перераспределением собственности и изменением характера власти»[92]. Сближение между двумя социальными системами станет определяющим во всей политике партии на последнем этапе ее существования. В той мере, в какой эта политика находила практическое воплощение, она раскалывала общество, партию, государство. Но М. С. Горбачев и его окружение или не думали о такой перспективе, или оказались к ней не готовы. Или маскировали свои замыслы по изменению общественного строя.

[62] Разуваева Н. Н. Указ. соч. — С. 83

[63] Цит. по: Крючков В. А. Личность и власть. — М.: Просвещение, 2004. — С. 181–186.

[64] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[65] Там же.

[66] РГАНИ. Ф. 89. Оп. (пер.) 4.Д. 20. Л. 2–9.

[67] Краус Т. Перестройка и передел собственности в Советском Союзе: политические трактовки и исторические свидетельства // Скепсис: сайт. — URL: https://kurl.ru/jCDib. — Дата публикации: 7 декабря 2009.

[68] Пихоя Р. Г., Соколов А. К. История современной России: кризис коммунистической власти в СССР и рождение новой России, конец 1970-х — 1991 гг. — М.: РОССПЭН, 2008. — С. 327.

[69] Пихоя Р. Г., Соколов А. К. История современной России: кризис коммунистической власти в СССР и рождение новой России, конец 1970-х — 1991 гг. — М.: РОССПЭН, 2008. — С. 326–327.

[70] Известия ЦК КПСС. — 1989. — № 2. — С. 221.

[71] Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 19.

[72] Яковлев А. Н. Указ. соч. — С. 344.

[73] Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 22.

[74] Смирнов Г. Л. Революционная суть перестройки. — М.: Политиздат, 1987. — С. 48.

[75] Абалкин Л. И. Советское общество: революционное обновление. — С. 17.

[76] Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 21.

[77] Там же. — С. 19.

[78] Андреева Н. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. — 1988. — 13 марта. — С.3.

[79] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 12.

[80] Правда. — 1988. — 5 апреля.

[81] Правда. — 1988. — 5 апреля.

[82] Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 575.

[83] Политическое образование. — 1989. — № 13. — С. 32.

[84] Коммунист. — 1989. — № 17. — С. 13.

[85] Коммунист. — 1989. — № 6. — С. 45.

[86] См., например: Иного не дано / ред. — сост. А. А. Протащик. — М.: Прогресс, 1988. — С. 91; Родина. — 1989. — № 11. — С. 20.

[87] Рабочий класс и современный мир. — 1989. — № 6. — С. 65.

[88] В 1987 г. в майском номере журнала «Новый мир» появилась статья экономиста Л. Пияшевой «Где пышнее пироги», в которой впервые было открыто написано о преимуществах свободного предпринимательства и рыночной конкуренции. Недаром автор даже подписалась псевдонимом.

[89] Труд. — 1989. — 27 апреля.

[90] Политическое образование. — 1988. — № 12. — С. 48.

[91] Рабочий класс и современный мир. — 1989. — № 6. — С. 62, 66.

[92] Иного не дано / ред. — сост. А. А. Протащик. — М.: Прогресс, 1988. — С. 502.