Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как КПСС и советская власть могут в условиях плюрализма и усиления социальной дифференциации общества выражать интересы народа «на основе социалистической идейности и коммунистической перспективы» — вопрос, на который так и не был дан четкий ответ. Любой ответ на этот вопрос неизбежно выводил на проблему: каковы в условиях нарастающей социальной разнородности советского общества, да и в самой партии, пределы допуска «свободной игры» социальных сил и интересов? Нельзя было утверждать, с одной стороны, о безграничных гласности и демократии, а с другой стороны, оговаривать их пределы «интересами народа», ибо известная часть «народа» исповедует и фашистские взгляды. И в то же время опять «во имя интересов народа» приходилось постоянно ограничивать свободное выражение взглядов тех, кого Горбачев называл «догматиками», «консерваторми», «бюрократами» или «авангардистами», «леворадикалами», «демагогами» и т. п.[93]

Коренное заблуждение реформаторов состояло в том, что «революционная перестройка» сможет обеспечить в обществе «единство в многообразии». Оно было представлено советскому обществу как многоукладность в экономике (вплоть до признания частной собственности), политический плюрализм (вплоть до легализации фашистских организаций вроде известного в то время общества «Память»[94]), социально-классовое расслоение (взращивание предпринимательского класса).

Причем это многообразие представлялось как чуть ли не что-то «вечное», не отмирающее, а каждое его проявление — «равноправное» по отношению к другому. Что означает «имеющее равное право на существование». Но равноправие не исключает борьбу, противоречия, оно неизбежно будет разрушать консолидацию общества, приводить к победе одной из сторон, утверждению единовластия и опять же к монополии (например, вытеснению государственной собственности частной, утверждению власти одной политической партии и т. д.). В этих условиях право на существование остального спектра «многообразия» (групп, организаций, партий, мнений и т. п.) будет сохраняться за теми носителями и в той мере, какие и в какой мере окажутся способными на соучастие и соуправление, да еще при условии согласия тех, кто в данный момент будет находиться у власти. «Первой ошибкой было говорить, что перестройка давала возможность всем. Это обещание было основано на идеализме», — признавался позже А. Яковлев[95].

Все многообразие противоречивых социальных интересов было сведено к единственному критерию — отношению к переменам, происходящим в стране. С одной стороны, есть «консерваторы», которые тормозят процессы обновления, толкают общество назад, в доперестроечные времена, догматически трактуют протекающие процессы, опасаются за чистоту социалистических ценностей. С другой стороны — «авангардисты», «радикалы», склонные к крайностям, критиканству, забегающие вперед, играющие в популизм и т. п. Такой подход закономерно вытекал из официального постулата о «морально-политическом единстве советского народа». Поэтому первые проявления оппозиции курсу (письмо Н. Андреевой в «Советскую Россию», выступление Б. Ельцина на октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС) расценивались не иначе, как посягательство на этот устой.

Однако в последующем процессы идейно-политического размежевания стали нарастать. Социологи все чаще констатируют, что почти по всем существенным вопросам общественной жизни большинство не бывает преобладающим, а меньшинство почти всегда охватывает значительную часть населения[96]. Если поначалу осуществляемые преобразования еще контролировались командой реформаторов, высшими органами власти в государстве, Центральным Комитетом партии, то постепенно происходило нарастание стихийных процессов в обществе: в экономике, политике, в сфере межнациональных отношений и т. д. Теперь все, что ни происходило в стране, касалось не только каждого (о чем любили повторять идеологи перестройки), но касалось в разной степени и одной, и другой стороны. Теперь уже каждое мероприятие властей любого уровня было связано с ущемлением одних интересов во имя защиты и осуществления других интересов. Эти интересы осознавались еще не как классовые, а как групповые, индивидуальные, местные, региональные, отраслевые, хозяйственные, ведомственные. Фрагментация интересов была настолько глубокой, что проявлялась не только в высших эшелонах власти, а даже на нижних ячейках общества, например на уровне поселка, трудового коллектива, уличного самоуправления и т. д.

Все труднее реформаторам становилось апеллировать к интересам «народа», особенно когда в разных регионах страны запылали межнациональные конфликты, множились забастовки рабочих и т. д. Чем больше в обществе возникало конфликтов, тем меньше единства становилось в команде Горбачева, в ЦК, в советских органах власти, в партии, профсоюзах, комсомоле и в других институтах политической системы.

Очевидно, что предложенная идеологами анархистская дихотомия «народ против командно-административной системы» не могла ничего объяснить и не могла ничем помочь реформаторам, кроме как в разрушении существующих общественных институтов. Страна вновь становилась перед выбором своего исторического пути. Выбор дальнейшего курса и исход борьбы за него зависели уже от реального соотношения сил, каждая из которых располагала определенными ресурсами: организационными, материальными, кадровыми и т. д.

Поскольку в этой борьбе схлестывались самые разнообразные интересы, партии необходимо было проанализировать каждый интерес, определить их носителей, понять связь этих интересов с объективными условиями жизни их носителей, выделить ведущие интересы, выяснить, какие из них примиримые, а какие антагонистичные, какие из них системные, т. е. направлены на поддержание основ системы и не противоречат законодательству, а какие несистемные, т. е. направлены на ее ниспровержение и тем самым противоречат основам конституционного строя. Исходя из этого, власть определяла бы свой стиль поведения: от достижения компромисса до принуждения и применения законного насилия.

Но допущение последнего показало бы полную несостоятельность лозунга «Больше демократии!» в том виде, в каком он был расшифрован инициаторами перестройки: как отрицание «командно-административных методов». Дело дошло до того, что многие руководители стали даже бояться употреблять в речах все, что могло дать повод для обвинения их в недемократизме. Например, на пленуме пермского горкома КПСС 23 февраля 1990 г. при обсуждении прошедшего в городе оппозиционного митинга первый секретарь горкома партии В. А. Суркин заявил буквально следующее: «Вся демократизация исключает запретительство»[97].

Но поскольку конфликты интересов нарастают, рано или поздно то тут, то там вспыхивают очаги насилия. В зависимости от характера конфликта, активности и влиятельности втянутых в него сторон, остроты противоречий, территории, охваченной конфликтом, возникают структуры, претендующие на исполнение властных полномочий в интересах прежде всего победившей в конфликте стороны, действующие либо наряду с официальными структурами власти, либо в противовес им. Неудивительно, что особенно в последний год существования СССР центральная власть постоянно металась между стремлением навести конституционный порядок и необходимостью применения в этих целях насилия, что неизбежно вызывало обвинения в «антидемократизме», расхождении с провозглашенными ею же принципами. Но поскольку государственная власть отказывается от применения законного насилия, оно перемещается на уровень общества и общественных структур, т. е. действительно «демократизируется» в плохом смысле этого слова. Как результат — рост преступных посягательств в стране.

В своих мемуарах «Жизнь и реформы» М. С. Горбачев писал: «Речь шла не о революции, а именно о совершенствовании системы (выделено М. Г.). Тогда мы верили в такую возможность. Так истосковались по свободе, что думали: дай только обществу приток кислорода — оно воспрянет. И саму свободу толковали широко, включая действительную, а не декларативную передачу земли крестьянам и фабрик рабочим, простор предпринимательству, изменение инвестиционной и структурной политики, приоритетное развитие социальной сферы. Давали себе отчет — хотя еще не слишком конкретно формулировали эту мысль — о необходимости демократизации общества и государства, развития народного самоуправления»[98]. Заявить подобное на XXVII съезде КПСС М. Горбачев, естественно, не мог. Ибо это означало бы провозглашение программы реставрации капитализма не в 1990 г., а уже в 1986-м. Поэтому, как пишет он в своих мемуарах, «употребляя одни и те же слова, мы говорили о разных вещах»[99].

В контексте эпохи конца 1980-х гг. в самих идеях «земля — крестьянам» (возрождение мелкобуржуазного эсеровского лозунга) и «фабрики — рабочим» (анархо-синдикализм) ничего коммунистического не было. Но фактически именно эта программа легла в основу политики перестройки, которая привела к возрождению на рубеже 1980–1990-х гг. многоукладности в экономике и социально-классовому расслоению общества[100]. Социальными последствиями анархо-синдикалистской политики явились мелкобуржуазная стихия (рост экономических преступлений, спекуляции и т. д.), количественный и качественный рост криминальной теневой необуржуазии, раздробление по профессиональному, отраслевому, цеховому признакам, а в союзных республиках — и по национальному, а также по уровню доходов различных отрядов рабочего класса.

Анархо-синдикализм в политике отрицает руководящую роль коммунистической партии — партии рабочего класса — в социалистическом строительстве и классовый характер института государства, противополагает ему «самоуправленческие» предприятия, общины, союзы, открытые для свободной коммерческой деятельности. Уповает на стихию «всенародного движения», «демократии до конца».

В условиях острейшего системного кризиса, потери управляемости власти совершают поворот к «рыночной экономике» с легализацией частной собственности. Однако такой переход осуществим, если класс, кровно в нем заинтересованный, имеет достаточно сил и средств, чтобы устранить существующую политическую систему, завоевать политическое господство. Поэтому дальнейшее развитие социально-экономических процессов всецело зависело от исхода разворачивающейся политической борьбы.

Вместе с тем сторонники реставрации капиталистического строя вовсе не спешили покидать ряды руководящих структур советской системы. Как пишет историк М. Г. Суслов, «увидев готовность основной массы граждан на радикальные перемены в обществе, в том числе и в отношениях собственности, номенклатурные верхи раньше других почувствовали неизбежность проведения приватизации и стали принимать меры к тому, чтобы процесс приватизации направлялся и контролировался ими и чтобы результаты этого были в желаемом для них направлении. Для этого им надо было сохранить существующую советскую систему, в которую они были уже вписаны. Только сохранение советской системы могло им гарантировать контроль над грядущими переменами и, прежде всего, над гигантским переделом общенародной собственности. Проведенная при их участии и под их контролем приватизация стала бы гарантией сохранения и укрепления их власти и положения в обществе»[101].

Среди представителей номенклатуры менее всего наблюдался отток из правящей партии вплоть до ее запрещения. Наоборот, в условиях стремительных перемен партийные органы становились важными каналами продвижения наверх, возможностью не потеряться в водовороте нарастающего кризиса. Тем более в ходе перестройки в той мере, в какой партия утрачивала традиционные рычаги власти, работники партийных аппаратов получили возможность сначала совмещать партийную деятельность с административной, а затем окончательно пересаживаться в советский аппарат. Это позволило многим если не сделать стремительные политические карьеры, то во всяком случае удержаться на плаву, а позднее включиться в процессы приватизации.

Последний, ХХVIII съезд КПСС очень четко обозначил эту траекторию. Согласно данным мандатной комиссии, на съезд было избрано 4683 делегата. Из них свыше 40 % — партийные работники (в том числе четверть — секретари первичных партийных организаций), около 17 % — хозяйственные руководители различных отраслей народного хозяйства. Почти 60 % делегатов являлись народными депутатами и только 17 % — рабочие и колхозники. Социологическая группа, основу которой составили сотрудники Центра социологических исследований Академии общественных наук (АОН) при ЦК КПСС, провела пять опросов делегатов и два всесоюзных опроса населения. Подавляющее большинство опрошенных высказались за допущение частного сектора, причем 11 % — за то, что он должен преобладать[102]. Как видим, есть четкое совпадение данной позиции с социально-классовым составом делегатов съезда.

По данным исследований российских социологов, в 1993 г. 61 % новых предпринимателей, относящихся к группе бизнес-элиты (предпринимательская верхушка), ранее работали в органах власти (из них на партийной работе — 13 %, на комсомольской — 37 %, в исполкомах Советов народных депутатов — 4,3 %, на номенклатурных должностях в министерствах и ведомствах — 37 %, в других органах власти — 8,6 %). Характерно, что даже среди тех 39 % предпринимателей, которые никогда не работали в органах власти, многие были выходцами из номенклатурных семей (у 36,8 % отцы являлись номенклатурными работниками, а у 18 % — матери)[103].

Уже в 1989 г. начали создаваться первые бизнес-ассоциации, демонстрировавшие определенный уровень самоорганизации нового социального класса, стало заметно их желание участвовать в политическом процессе. «Процесс институционализации политического влияния бизнеса, — пишет социолог О. Крыштановская, — сразу был разделен: независимо друг от друга создавались как ассоциации стихийных бизнесменов, так и ассоциации, представляющие интересы номенклатурного бизнеса. К структурам первого типа относились Союз кооператоров, Союз риэлторов, Партия народного капитала и т. п. У истоков организаций второго типа стояли „отцы номенклатурной экономики“ — Константин Затулин (бывший работник ЦК ВЛКСМ, автор идеи ЦНТТМ[104], МЖК[105] и МЦ[106]), Аркадий Вольский (бывший работник ЦК КПСС), Сергей Егоров (бывший работник ЦК КПСС и глава Госбанка России в 1973–1987 гг.)»[107].

Таким образом, партия содействовала первоначальной самоорганизации предпринимательского класса, основу которого в тех условиях, пока не началась масштабная приватизация фабрик и заводов, составлял директорский корпус. Многие номенклатурные работники партаппаратов (как бывшие, так и настоящие) входили в органы управления возникающих отраслевых, корпоративных объединений, роль которых после провозглашения курса на создание рыночной экономики объективно возрастала.

Первый легальный советский миллионер, член КПСС А. Тарасов легко победил на выборах 1990 г. и стал народным депутатом РСФСР. Он же стал в числе организаторов первой политической организации — Межреспубликанской партии свободного труда (с 1991-го — ПСТ, Партия свободного труда). Вплоть до выборов 1993 г. он оставался единственным представителем частного бизнеса в российском парламенте. В июне 1990 г. состоялся первый съезд арендаторов и предпринимателей России, создавших свой Союз, поставивший цель, по словам его первого вице-президента П. Драчева, «добиться принятия таких законодательных и нормативных актов, которые четко определяли бы их статус в обществе и производстве, обеспечивали бы защиту интересов нового общественного слоя производителей-собственников». В феврале 1991 г. проходит Всесоюзный съезд директоров промышленных предприятий с участием высшего руководства страны, и для работы с частными предприятиями создается Российский Союз промышленников и предпринимателей (РСПП). По убеждению его лидера А. Вольского, «создание РСПП в 1990 г. отражало закономерную потребность российского общества как в выборе рыночного варианта развития экономики, так и в закреплении возрастающей роли промышленников и предпринимателей — этой крупной социальной силы России». В том же 1991 г. создается Ассоциация российских банков [108].

Таким образом, уже в годы перестройки были созданы структуры, на которые власть могла бы опереться при проведении рыночных преобразований. Однако в тех непредсказуемых условиях бизнесу, только-только становящемуся на ноги, завоевавшему наконец признание со стороны власти, хотя и коммунистической, важно было сохранить лояльность к ней. Скорее всего, по этой причине предприниматели отказывали в поддержке «своей» Партии свободного труда. Они говорили: «Мы не должны вмешиваться в политику. Мы — бизнес»[109].

Эта формулировка весьма показательна для характеристики особенностей сознания нового класса на заре его возрождения в СССР. Эта осторожность объясняется пониманием его представителями природы советского строя, а потому чрезмерная активность бизнеса могла в любой момент изменить отношение государства не в его пользу. Тем более что первые бизнес-структуры формировались под покровительством партийно-советских, и прежде всего комсомольских, органов. По мнению О. Крыштановской, полученные участниками «комсомольской экономики» привилегии позволили этой относительно немногочисленной группе в 1986–1989 гг. проводить латентную приватизацию наиболее прибыльных отраслей экономики, финансовых и управляющих структур; обеспечивали быстрое накопление первоначального капитала и способствовали формированию современной бизнес-элиты[110]. Поэтому на начальном этапе важно было сохранить партию, ограничившись выхолащиванием ее идеологических основ. Поэтому долгое время замалчивалось существование в стране частнопредпринимательского сектора.

Известный социолог Т. И. Заславская приводила такие данные о нарождающемся капиталистическом классе: «Что касается нарождающегося слоя предпринимателей, то пока он весьма разнороден и лишь начинает осознавать себя общественным классом. По данным репрезентативных для СССР опросов ВЦИОМ, доля предпринимателей во взрослом населении страны составляет 3–5 %. Вместе с тем специфика их интересов и мнений по важнейшим политическим и экономическим вопросам не вызывает никакого сомнения. Противоречие между номенклатурой и новыми предпринимателями связано с тем, что господствующее положение в обществе должно перейти от первой ко вторым, личное же перемещение из разлагающегося в нарождающийся господствующий класс доступно не всем. Поэтому номенклатура в меру имеющихся у нее возможностей тормозит развитие предпринимательства, видя в нем своего могильщика. Люди же, связанные с новыми формами экономических отношений, в свою очередь, всеми доступными способами пытаются бороться с номенклатурой. В этом они солидаризируются с политически и экономически активной частью трудящихся, руками которой только и могут отвоевать собственность и власть у номенклатуры.

Хотя класс предпринимателей в немалой степени рекрутируется из трудящихся, отношения между этими группами непросты. Ведь арендаторы, кооператоры, фермеры, притесняемые сейчас даже больше других групп, в перспективе могут обогатиться, завладеть значительной собственностью и занять господствующую позицию. Это особенно ясно осознается той частью трудящихся, которая не намерена и не способна сама заниматься предпринимательством и потому настороженно относится к тем, кто решается на это. Как известно, отрицательное отношение рабочих к кооператорам, колхозников — к фермерам, работников торговли — к арендаторам магазинов доходит до сожженных домов, порезанного скота, разграбленного имущества. Есть основания ожидать, что по мере развития рынка и формирования слоя предпринимателей социальный конфликт между ними и основной массой трудящихся будет обостряться»[111].

Как известно, первыми представителями нового слоя «деловых людей» явились кооператоры, арендаторы и работники совместных предприятий. Позже к ним стали присоединяться фермеры, а также владельцы небольших магазинов, кафе и предприятий обслуживания, но все эти категории пока малочисленны. Опросы показывают, что появление «новых людей» и их напористое стремление к успеху не ускользнули от внимания, по меньшей мере, трех четвертей населения, причем реакция разных групп на появление этого слоя резко поляризована, что ясно выявилось в опросе, посвященном кооперации. Большинство респондентов считают, что в кооперативах труд оплачивается справедливее, чем в государственном секторе (52 %), люди имеют больше возможностей проявить свою инициативу и знания (61 %), лучше используют сырье, материалы, оборудование (66 %), что в кооперативах работают инициативные, предприимчивые люди, умеющие трудиться и желающие заработать (45 %). В связи с этим 41 % опрошенных полагают, что кооперацию следует развивать.

С другой стороны, значительная часть населения считает, что развитие кооперации ухудшает состояние экономики (35 %), и после выхода страны из кризиса кооперация вообще не будет нужна (38 %). 45 % опрошенных высказываются за ограничение деятельности кооперативов. Ценами на их продукцию не удовлетворены 9/10, выбором предлагаемых товаров — половина, их качеством — 44 % населения. Около 3/5 опрошенных полагают, что кооператоры получают незаслуженно высокие доходы, треть — что в кооперативах работают мошенники, спекулянты, люди с темным прошлым. Отсюда мнение примерно трети людей, что кооперацию надо сворачивать. В возникновении такой реакции частично повинны сами кооператоры, но, по-видимому, дает себя знать и «отвычка» народа от торгово-предпринимательской деятельности, а также связанная с ней подозрительность по отношению к дельцам, коммерсантам, предпринимателям. Предвзятость общественного мнения в этом вопросе существенно осложняет развитие новых форм хозяйственной деятельности в городе и на селе.

Общественное мнение чутко улавливает тенденцию к усилению социального расслоения: ее отмечают 59–63 % опрошенных. Почти 60 % уверены, что в дальнейшем различия в уровне жизни богатых и бедных будут расти. Только 2–3 % опрошенных верят, что от перемен в экономике выиграют рабочие, крестьяне и интеллигенция. Остальные указывают на работников аппарата, деятелей торговли и мелких предпринимателей[112].

Однако, пока КПСС продолжала существовать в том или ином виде, активность новых экономических структур оставалась в рамках «неформальной экономики», несмотря на легализацию отдельных ее секторов. Поэтому отказ от участия в политике бизнесменов можно трактовать и как нежелание открыто поддерживать коммунистическую власть, от которой многие из них зависели материально или являлись одновременно ее представителями, и как стремление дальше продвигать рыночные преобразования, используя попустительство власти, накапливать ресурсы, которые со временем позволили бы покончить с советской системой желательно эволюционным, а не революционным путем. Последнее обстоятельство может объясняться тем, что основу нарождающегося легально буржуазного класса составляли люди системы. Так, по данным опроса, проведенного под руководством Л. Бабаевой в 1990 г. среди руководителей кооперативов в девяти крупных городах, социальное происхождение кооператоров было весьма пестрым: 40 % опрошенных до прихода в кооперацию занимали руководящие должности на предприятиях, в цехах и отделах; 33,9 % принадлежали к ИТР, 8,5 % были рабочими. Доля военнослужащих, пенсионеров, домохозяек, студентов среди руководителей кооперативов составила менее 10 %[113].

Уже начало перестройки дало этим слоям (в лице интеллектуалов) трибуну для выражения их интересов. Так, И. Клямкин призывал выяснить, сохранились ли «условия» для укоренения этих «социальных сил», «как они изменились за прошедшее время и насколько изменения благоприятны или неблагоприятны для преодоления нетоварных отношений»[114].

[93] «Мы за гласность без всяких оговорок, без ограничений. Но за гласность — в интересах социализма. И на вопрос, есть ли у гласности, критики, демократии пределы, ответ один: если гласность, критика, демократия в интересах социализма, в интересах народа — они беспредельны!» (Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 28).

[94] Фоменков А. А. К вопросу об истории деятельности общества «Память» в Новосибирске и Ленинграде в период «перестройки» // Вестник Челябинского гос. ун-та. — 2011. — № 12 (227). — С. 71–73.

[95] Советская Россия. — 1991. — 27 июня.

[96] Так, при ответах на основные вопросы обследования, о котором идет речь, наибольшие группы, придерживающиеся единого мнения, составляют обычно не свыше 40–60 % опрошенных, а группы меньшинства — 20–30 или даже 40 %. Отход массового сознания от монолитности проявляется здесь самым наглядным образом: Гордон Л. А., Капелюш Я. Г. От монолитности к плюрализму // Социологические исследования. — 1990. — № 3.

[97] ПермГАСПИ. Ф.1. Оп. 113. Д.2. Л. 78.

[98] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 9.

[99] Там же. — Гл. 12.

[100] В проекте Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду партии эти лозунги снова были провозглашены в качестве незыблемых для партии (см.: Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 96). Хотя таковыми они никогда не являлись и даже в 1917 г отвечали задачам завершения буржуазной революции. Как видим, отказ от классового подхода привел к смешению задач разных по типу революций и к бездумному перенесению их в иные социальные условия.

[101] Суслов М. Г. Причины краха советской системы. — Пермь: Западно-Уральский ин-т экономики и права, 2007.

[102] Бойков В. Э., Тощенко Ж. Т. Мнения делегатов XXVIII съезда КПСС // Социологические исследования. — 1990. — № 11. — С. 99–104.

[103] Крыштановская О. В. Анатомия российской элиты. — М.: Захаров, 2004. — С. 342.

[104] Центры научно-технического творчества молодежи — тип наукоемких инновационных коммерческих предприятий, организуемых при райкомах комсомола.

[105] Молодежные жилые комплексы — жилищная комсомольская программа, в соответствии с которой построенный жилой комплекс предназначается для коллективного быта самих строителей. Широкомасштабный социально-экономический эксперимент, ставший способом создания нормальных жилищных и социально-культурно-бытовых условий для молодых семей. Прообраз современных кондоминиумов и товариществ собственников жилья.

[106] Молодежные центры — укрупненные комплексы учреждений по организации досуга и общественной жизни молодежи, объединенные по территориальному и целевому признаку. В комплекс зданий могли входить киноконцертный и репетиционные залы, библиотека, гостиница и спортивные объекты. Вокруг МЦ была сосредоточена творческая и культурная жизнь.

[107] Крыштановская О. В. Анатомия российской элиты. — С. 348.

[108] Год планеты: Экономика. Политика. Бизнес. Культура. Из жизни звезд: сб. — М.: Республика, 1993. — С. 93.

[109] Боровой К. Цена свободы: Люди. События. — М.: Новости, 1993. — С. 53–54.

[110] Крыштановская О. В. Бизнес-элита и олигархи: итоги десятилетия // Мир России. — 2002. — № 4.

[111] Заславская Т. И. Социализм, перестройка и общественное мнение // Социологические исследования. — 1991. — № 8. — С. 12.

[112] Заславская Т. И. Социализм, перестройка и общественное мнение // Социологические исследования. — 1991. — № 8. — С. 16–17.

[113] Щербакова И. В. Указ. соч. — C. 49–50.

[114] Клямкин И. М. Марксизм и сталинизм // Драма обновления: сб. ст. / сост. М. И. Мелкумян. — М.: Прогресс, 1990. — С. 303.