Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3. Основы социализма, существовавшие в СССР, не ликвидировали социального неравенства. На базе продолжавших существование товарно-денежных отношений имело место и перед перестройкой все более нарастало материальное расслоение, выражавшееся не только и не столько в денежных доходах, сколько в разном доступе к дефицитным благам.

Все эти проблемы не признавались в течение всего доперестроечного периода, создавая условия для массового разочарования советского народа в КПСС и коммунизме. Десятилетиями советская пропаганда, в условиях монополии верхушки на СМИ и трактовки марксистской теории, манипулировали жителями СССР, злоупотребляя их доверием. Тем более после 1953 г. у власти в партии и стране были уже не марксисты, а в лучшем случае люди, субъективно приверженные коммунизму, как они его понимали.

К примеру, хрущевская авантюра «коммунизма к 1980 году», о котором было объявлено на XXI съезде КПСС в 1961 г., являлась порождением тогдашней конъюнктуры, действительно успешного развития советской экономики в послевоенный период. Казалось, что это развитие будет постоянным и темпы будут только наращиваться. Другие хрущевские реформы и новации также основывались на все той же переоценке успехов СССР. Как хорошо показывает в своих материалах исследователь советской экономики Алексей Сафронов, советское руководство искренне верило в высокую сознательность почти всех советских людей, в то, что советскому строю давно уже ничего не угрожает. Потому и считало, что совнархозная реформа и другие преобразования, по факту наносившие вред экономике, якобы только укрепят ее[8].

Игнорировался и международный аспект — построить полный коммунизм, т. е. общество без классового разделения и без государства, КПСС собиралась без всякой привязки к мировому революционному процессу, без оглядки на господство капитализма на большей части земного шара. Кроме того, и тесная интеграция социалистических стран, создание системы единого экономического планирования было благополучно сорвано, не без участия представителей как СССР, так и других государств социалистического блока[9]. Совет экономической взаимопомощи оказался не способен даже на то, что с успехом впоследствии осуществили капиталистические страны в рамках Европейского Союза — введение единой валюты, безвизового режима и т. д. Таков был тупик абсолютизации «социализма в отдельно взятой стране» — каждая партия считала, что суверенитет страны превыше всего, как будто стирание всех границ, постепенное слияние наций не является целью коммунизма. В итоге налицо была не столько мировая система социализма, сколько набор обособленных «социализмов в отдельно взятой стране». К тому же с 1960-х гг. существовал «второй социалистический блок», во главе с Китаем и Албанией, находившийся с первым в крайне враждебных отношениях, вплоть до вооруженных конфликтов между СССР и Китаем в 1969 г. и Китаем и Вьетнамом в 1979 г.

После отставки Хрущева новое руководство быстро «забыло» о нереальной перспективе коммунизма к 1980 г., перестав ее упоминать. Строительство коммунизма в СССР окончательно превратилось в пустой лозунг, конкретных шагов и механизмов отмирания товарно-денежных отношений, отмирания государства не предлагалось. Концепция «развитого» или «реального» социализма признана была лишь оправдать отсутствие качественного развития советского общества в сторону коммунизма. Хотя даже один из официальных советских авторов[10] признавал: «Верно, конечно, что, говоря о социализме, основоположники научного коммунизма имели в виду более высокую ступень развития социалистического общества, чем это имеет место ныне в СССР и в других странах социализма»[11]. И это правильно, так как если основы социализма в СССР были построены, то никакой окончательной победы, когда мировой капитализм повержен, и первая фаза стабильно развивается в сторону высшей, естественно, не было. Но все было затушевано на фоне стабильной, относительно благополучной жизни и монополии руководства партии на то, чтобы быть «единственно верными марксистами». Любых несогласных, в том числе коммунистов, мало кто мог услышать, и их ждали немедленные репрессии.

Хватило, впрочем, всего этого ненадолго, так как проблемы продолжали накапливаться. Рост благосостояния, до того непрерывный, начал давать сбои на рубеже 1970–1980-х гг., кое-где в СССР ситуация уже тогда становилась критической. Известный историк Александр Шубин пишет в одной из своих работ: «<…> В СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население „провинции“ и настраивали его против Москвы и против „центра“ вообще. „Реальный социализм“ не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.

Несмотря на то что продовольственная проблема (в понимании стран „Третьего мира“, то есть большинства стран) была в СССР решена и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.

Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар-Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну… Однако такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.

Но это уже было непросто. Читательница „Литературной газеты“ Е. Соловьева из г. Коврова писала: „Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным-давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше — пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него — в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены“»[12].

Картины перестроечного развала потребительского рынка начинали становиться привычными еще до перестройки, пусть и не в таких масштабах.

Точно так же и о новых рыночных реформах заговорили еще до 1985 г. Косыгинская реформа 1965 г., расширявшая самостоятельность предприятий, была, как известно, свернута, но дала свои плоды в плане дезинтеграции советской экономики, нарастания корпоративного эгоизма в поведении как руководителей отраслей и предприятий, так и рядовых работников[13]. «После косыгинской реформы усилилась тенденция сползания власти сверху вниз по бюрократической иерархии — от Политбюро к отраслевым министерствам. Во многом это было обусловлено наличием узкого коллегиального руководства в Политбюро в связи с обострившейся болезнью Л. И. Брежнева. Брежнев оказался зажат между различными группами влияния, которые оказывали на него сильное политическое давление. В условиях разрастания советской экономики Госплан еще с меньшим успехом, чем раньше, мог контролировать исполнение огромного числа утвержденных плановых показателей… Либерман[14] в одной из своих статей писал: „То, что выгодно обществу в лице государства, должно быть выгодно каждому коллективу предприятия и каждому его члену!“ Это, пожалуй, центральная теоретическая ошибка косыгинской реформы, по которой интересы всего общества и отдельного коллектива отождествлялись. В действительности же групповые интересы коллектива предприятия зачастую противоречили интересам всего народного хозяйства. Классовые интересы рабочего класса не тождественны арифметической сумме индивидуальных интересов отдельных рабочих», — пишет исследователь косыгинской реформы Максим Лебский[15].

Идеи о реанимации, логическом продолжении косыгинской реформы существовали в советском руководстве всю брежневскую эпоху и получили большое влияние в связи кризисными явлениями начала 1980-х гг. Александр Шубин приводит слова Л. И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС в сентябре 1982 г.: «В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.

Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой.

Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство — это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее.

Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико-экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем»[16].

Подобные же планы реформ существовали и начали осуществляться при генеральных секретарях Андропове и Черненко[17]. В частности, основой для расширения рыночных отношений в СССР стал принятый в 1983 г. при Андропове закон «О трудовых коллективах». Эксперименты, начатые в его рамках, имели ограниченный характер, но явно намечали будущую политику перестройки: «Для реализации данного закона в начале 1984 г. для 1850 предприятий на Украине, в Белоруссии и Литве ввели ограниченный хозрасчет. Администрации этих предприятий разрешили брать заказы на основе договоров с другими заводами и потребителями»[18].

Новый молодой глава партии Горбачев первоначально был лишь более решительным продолжателем старого курса. Можно согласиться с утверждением Максима Лебского, что «перестройка Горбачева основывалась на фундаменте, который был создан в 1983–1984 гг. Закон о государственном предприятии 1987 г. в свою очередь был логическим развитием реформы 1965 г. Недаром сам Горбачев говорил о том, что он многое взял из косыгинской реформы»[19].

Невозможно отрицать, что СССР того времени требовались серьезные перемены для спасения социалистического строя, стоявшего на грани краха (что, впрочем, мало кто осознавал). Но они должны были иметь совершенно обратный характер, нежели рыночные реформы предперестроечного и перестроечного руководства. Необходима была интеграция социалистического лагеря на базе плановой экономики, конкретные разработки вопросов перехода от социализма к коммунизму, свобода мнений в партии рамках марксизма, борьба с теневой экономикой и вообще буржуазной идеологией. Но осуществлять такую коммунистическую перестройку было некому — слишком сильно было почти всеобщее убеждение, особенно руководителей КПСС, в незыблемости социализма, в том, что угрозы стране не существует, а рыночные механизмы должны существовать и даже расширяться по необходимости. У СССР и КПСС было два пути из кризиса — либо к коммунистическим изменениям, либо к реставрации капиталистического строя. Именно последняя перспектива и осуществилась под названием «перестройка».

В таком плачевном состоянии КПСС подошла к 1985 г. — нараставшие проблемы при непонимании их масштаба руководством и рост идейного влияния в партии и обществе буржуазных концепций на фоне дискредитации официального марксизма, не дававшего ответы на больные вопросы.

«Ныне, когда понятие „капиталистическое окружение“ сдано в исторический архив, когда мировая социалистическая система оказывает все большее воздействие на ход международных событий, когда трудом советских людей создана мощная экономика и несокрушимая оборона, у нас есть все основания считать победу социализма в СССР окончательной… Даже враги социализма вынуждены признать, что как с точки зрения внутренних условий, так и с точки зрения международных позиций Советского государства социалистический строй в нашей стране незыблем» — подобными формулами советская наука ограничивала любое обсуждение вопроса о социализме в СССР и грозящих ему проблемах[20].

В реальности кризис становился все более очевидным, и никаких иных способов преодоления кризисных явлений, кроме уступок рынку, примирения с капитализмом верхушка во главе с М. С. Горбачевым не видела.

В новой редакции Программы партии, утвержденной на XXVII съезде КПСС в 1986 г., было записано: социализм как «действительное движение общества к коммунизму» предполагает «все более полное раскрытие и использование его возможностей и преимуществ, укрепление присущих ему общекоммунистических начал»[21].

Однако такие подходы не отражали истинный замысел инициаторов перестройки. Дело в том, что содержанием начатых новым партийно-государственным руководством во главе с М. С. Горбачевым экономических преобразований стали как раз всемерное поощрение товарного производства, выведение предприятий на рынок, латентная приватизация государственной собственности, фактическая легализация частного предпринимательства. Поэтому идея «родимых пятен» не была полностью отброшена. Просто они были названы «фундаментальными», «неустранимыми», сугубо «техническими» и «управленческими», как, например, рыночный механизм. А потому доказывалось, что социализм должен перенять их от капитализма[22].

Как мы уже указывали выше, это было по-своему логичным продолжением прежней деградации политики КПСС. Вопреки мнению о внезапности горбачевских преобразований для всего мира, подобное предсказывалось наблюдателями. Например, социолог-диссидент Виктор Заславский, эмигрировавший из СССР в 1975 г., писал еще в конце 1970-х гг.: «В ближайшие годы нынешнее равновесие между недовольством рабочих и их поддержкой режима может быть серьезно поколеблено. К 1980-м гг. ежегодный прирост рабочего населения еще больше сократится по причине снижения рождаемости. В связи с этим советские экономисты предсказывают серьезный дефицит кадров. На основании этих фактов ЦРУ предсказывает резкое падение производства в СССР в 1980-е гг. Впрочем, этот прогноз не принимает в расчет ни реального роста советской экономики, ни жизненного опыта представителей рабочего класса за последние 10 лет. По всей видимости, возобновятся экономические реформы в стиле 1960-х гг., поскольку к середине 1980-х гг. они станут жизненно необходимыми. Собственно, правительство Брежнева уже предприняло первые шаги в этом направлении. Например, постановление 1979 г. позволило многим пенсионерам продолжать работать, сохраняя при этом право на пенсионные выплаты, — эта мера направлена на борьбу с ростом дефицита рабочей силы. Постановление по планированию 1979 г. во многом выглядит как продолжение экономических реформ 1965 г.: в нем много непоследовательностей и внутренних противоречий, которые можно объяснить неспособностью нынешнего руководства провести разумные реформы. Тем не менее оно указывает, в каком направлении, скорее всего, будет двигаться брежневское политическое руководство»[23].

В партийном обществоведении различия между капитализмом и социализмом стали активно затушевываться. Так, помощник М. Горбачева Г. Шахназаров доказывал, что «специфика социального устройства имеет не большее значение, чем та, которая проистекает из различия уровней экономического развития или политических режимов»[24]. Выдвигая лозунг «Больше социализма!», идеологи перестройки, с одной стороны, стремились отделиться от коммунистической перспективы как общества бестоварного. С другой стороны, произошел отказ от представления, что социализм может дальше развиваться только на базе общественной собственности, укрепляя и совершенствуя планирование экономики. Отказ от основного противоречия социализма между «зримыми ростками коммунизма» и «пережитками капитализма» побуждал искать якобы неразрешимые противоречия в самой системе социализма. Отсюда призывы «освободиться от сложившихся представлений о социализме»[25], «уяснить для себя, что, собственно, есть социализм»[26], «вычленить критерии социалистичности»[27].

В итоге в партии возобладали позиции, доказывающие, что настоящий социализм предполагает не одну и даже не две основы. И когда речь заходила о социалистических и несоциалистических формах, на первый план выводилась не борьба их между собой, а единство сторон. Идеологически это должно было оправдать «постепенное воссоздание как всего уничтоженного спектра социальных групп, страт, классов, наций и иных общностей, так и соответствующей им культуры социальных взаимоотношений»[28]. Раз всех — значит и буржуазии. Причем различные интересы всех составляющих общество классов и слоев должны были найти адекватное отражение в политике. Некоторые обществоведы, как, например, О. Шкаратан, пытались даже сформулировать «закон возрастающего разнообразия деятельности людей и социальной структуры общества», согласно которому социальная структура социалистического общества будто «становится более сложной, чем у капиталистического общества»[29].

В годы перестройки произошел отказ от официальной установки, кочевавшей до этого из одного партийного документа в другой, о все возрастающей социальной однородности советского народа. Она не соответствовала реальным масштабам имущественной дифференциации общества.

Эти деформации распределительных отношений накапливались годами и стимулировали (пока в скрытой форме) углубление социального неравенства, одновременно изменяя социально-классовую структуру общества. Скрытые, подспудные процессы возвратного классообразования в теневом (по сути частнокапиталистическом) секторе советской экономики усиливали элементы переходности, давшие начало новому классовому противостоянию в обществе.

При этом общество десятилетиями не имело достоверной информации о масштабах социального расслоения внутри себя, о том, насколько сильны потенциально буржуазные элементы. Такие сведения начали появляться только уже в ходе самой перестройки. Например, советский экономист Римма Зяблюк в работе «Потребительная стоимость в экономическом учении марксизма и перестройка хозяйственного механизма», вышедшей в 1989 г., писала, что «в Латвийской ССР 3 % населения имеют столько же вкладов в сберкассах, сколько остальные 97 %»[30].

В недрах общественной системы шел активный процесс накопления частных капиталов, в полной мере подтверждая тезис о противоборстве внутри системы «зримых ростков» нового и «пережитков капитализма». По оценкам НИЭИ[31], при Госплане СССР оборот теневой экономики в середине 1980-х гг. достиг 60–80 млрд руб.[32], при валовом национальном продукте СССР в 777 млрд руб. на 1985 г.[33] В перестроечной печати приводились различные оценки масштабов теневой экономики: от 5 до 550 млрд руб.[34] По официальным данным, оборот теневых капиталов оценивался в 1989 г. — 68,6 млрд руб., в 1990 г. — 98,8 млрд руб.[35] В программе перехода к рыночной экономике «500 дней» содержалась информация о масштабах, а главное, об источниках теневого накопления капитала. Доходы от теневой экономики по всем источникам, по которым у составителей программы имелись оценки, составили 66–146 млрд руб.[36] По одним данным, в сфере теневого капитала было задействовано 15 млн человек[37], по другим — 30 млн человек[38].

[8] Сафронов А. Совнархозная реформа Хрущева: как один человек изменил СССР / План А с Алексеем Сафроновым // Информ. Бюро: Rutube-канал. — URL: https://kurl.ru/hxDrS (дата обращения: 16.05.2025).

[9] Сафронов А. В. Сотрудничество СССР со странами СЭВ в области плановой деятельности (1950-е — 1960-е гг.) // История: научно-образовательный журнал. — 2023 (14.12.2023). — Вып. 11 (133).

[10] А. Пашков в книге «В. И. Ленин и развитие экономической науки в СССР» (1968).

[11] Цит. по: Зимин А. Социализм и неосталинизм. — New York: Chalidze, 1981. — С. 96–97.

[12] Шубин А. В. Золотая осень, или Период застоя. СССР в 1975–1985 гг. — М.: Вече, 2008.

[13] Подробнее о реформе в контексте истории экономики СССР: Сафронов А. Большая советская экономика: 1917–1991. — М.: Individuum, Эксмо, 2025.

[14] Либерман Евсей Григорьевич (1897–1981) — советский экономист, один из разработчиков косыгинской реформы 1965 года.

[15] Лебский М. Косыгинская реформа и рабочий класс СССР // Вестник Бури: сайт. — 2023. — URL: https://kurl.ru/dYHCY. — Дата публикации: 23 апреля 2023.

[16] Шубин А. В. Указ. соч.

[17] Круглов В. В., Лабудин А. В. Стратегия экономических реформ Ю. В. Андропова // Управленческое консультирование. — 2010. — № 2. — С. 116–139.

[18] Лебский М. Указ. соч.

[19] Там же.

[20] Обществоведение: учебник для выпускного класса средней школы и средних специальных учебных заведений / под ред. Г. Х. Шахназарова и др. — 22-е изд. — М.: Политиздат, 1984. — С. 217.

[21] Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. — М.: Политиздат, 1986. — С. 138.

[22] Выступая на Московском автомобильном заводе им. Лихачева 22 июня 1989 г., член горбачевского Политбюро А. Н. Яковлев особо остановился на проблеме рынка. «Зачем он нужен, чем ценен? Рынок — экономическая „технология“ <…> Рынок и основа демократии <…> Функция рынка и управленческая. Функция социалистического рынка и идеологическая. Человек и коллектив, выходя на рынок, реализуют свою свободу выбора <…> Рынок и надежное средство против монополизма». Цит. по: Яковлев А. Н. Реализм — земля перестройки. — М.: Политиздат, 1990. — С. 459.

[23] Заславский В. От неосталинского государства до постсоветской России (1970–2000): сб. — СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2019. — С. 108.

[24] Коммунист. — 1989. — № 3. — С. 77.

[25] Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. — Т.6. — М.: Политиздат, 1989. — С. 179.

[26] Там же. — С. 211.

[27] Там же.

[28] Социалистический плюрализм: вопросы теории и практики: материалы науч. — практ. конференции. — М.: Изд-во МГУ, 1989. — С. 139.

[29] Социология перестройки: сб. ст. / ред. — сост. Н. Г. Чичерина. — М.: Наука, 1990. — С. 61, 63.

[30] Зяблюк Р. Потребительная стоимость в экономическом учении марксизма и перестройка хозяйственного механизма. — М.: Изд-во МГУ, 1989. — С. 165.

[31] Научно-исследовательский экономический институт, или Экономический институт Госплана СССР.

[32] Абалкин Л. И., Амбарцумов Е. А., Аметистов Э. М. и др. Социальные ориентиры обновления: общество и человек. — М.: Политиздат, 1990. — С. 339.

[33] Калабеков И. Г. СССР и страны мира в цифрах: справ. изд-е. — М., 2015.

[34] См.: Наш современник. — 1989. — № 10. — С. 105; Григорьев А. С. Перестройка: Проблемы и перспективы. — Львов: Изд-во при Львов. гос. ун-те, 1989. — С. 36; Злобин Н. В. Пути перестройки: опыт и современность. — М.: Высш. школа, 1989. — С. 112; Долгов В. Г. и др. Выбор нового пути: О путях выхода из кризиса в СССР. — М.: Мысль, 1991. — С. 67; Абалкин Л. И., Амбарцумов Е. А., Аметистов Э. М. и др. Социальные ориентиры обновления: общество и человек. — С. 339; Верт Н. История советского государства / пер. с фр. Н. В. Бутмана. — М.: ИНФРА-М, 1992. — С. 453.

[35] Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс: полтора года в правительстве. — М.: Политиздат, 1991. — С. 189.

[36] Абалкин Л. И., Аганбегян А. Г., Белоусов Р. А. и др. Переход к рынку: борьба мнений / отв. ред. А. Г. Аганбегян и др. — М.: Наука, 1993. — С. 137–138.

[37] Верт Н. Указ. соч. — С. 453.

[38] Стариков Е. Угрожает ли нам появление «среднего класса» // Знамя. — 1990. — № 10. — С. 192.