Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поскольку единой позиции КПСС по отношению к рабочему движению не было, а правительственные структуры все чаще действовали автономно от партийных организаций, последним, особенно в охваченных забастовками регионах, приходилось самостоятельно определять свою позицию. Например, не увенчались успехом намерения партийных организаций пойти на контакт с рабочими комитетами Кузбасса. Как пишет исследователь С. А. Величко, попытки подобных контактов были робкими, противоречивыми, поскольку партийным работникам было трудно отказаться от привычной контролирующей и руководящей роли. На встрече в обкоме членов бюро Кемеровского обкома КПСС с коммунистами — членами рабочих комитетов 31 августа 1989 г. В. П. Комаров, член рабочего комитета г. Новокузнецка, высказал мысль, что работники горкома не могут переступить рубеж: «Как это так, мы вдруг возьмем и с рабочим комитетом будем работать вместе?» Неприятие партийных организаций Кемеровской области вызвало обсуждение Устава Союза рабочих Кузбасса на III Конференции рабочих комитетов Кузбасса. В одном из своих выступлений первый секретарь Кемеровского обкома КПСС А. Г. Мельников отметил, что рабочее движение стремится к созданию альтернативной партии, поскольку «речь идет о создании параллельных структур непосредственно в трудовых коллективах». Таким образом, делает вывод С. А. Величко, партийные организации Кузбасса видели в лице рабочих комитетов конкурентов в борьбе за влияние на массы, что мешало им наладить деловой контакт с рабочими организациями[157].

По мере того как коммунистическая партия утрачивала свое правящее положение и численность, рабочие теряли свое представительство в органах власти, оказывались политически изолированными, один на один перед нарастающими экономическими трудностями. Как самостоятельная форма демократии, но не имеющая своей политической партии, рабочее движение политически недееспособно, т. е. не может подняться выше сугубо экономических интересов, подпадает под влияние разных политических сил, даже, в сущности, антирабочих. Так, например, Союз рабочих Литвы поддержал программу «Саюдиса» — движения за независимость республики. В России агитировать в рабочей среде пытались «Демократическая Россия» (вплоть до создания собственных ячеек на предприятиях), Демократическая партия России, Объединенный фронт трудящихся[158]. Активизировалось внешнее вмешательство. У партийного и государственного руководства появились сведения о финансовой поддержке рабочих комитетов и новых профсоюзов со стороны зарубежных профцентров, например американской АФТ — КПП[159], организовавшей учебу для рабочих активистов. На II съезде шахтеров присутствовали и выступали работники Госдепартамента США[160].

По мере своего развития рабочее движение все более политизировалось и вступило в борьбу против монополии КПСС на власть. На митингах в бастующих шахтерских городах речи представителей Демократического союза уже не раз прерывались аплодисментами, на них все чаще развевались бело-сине-красные российские флаги. В созданный 6 июля 1991 г. блок «Демократический Кузбасс» вошли представители рабочих комитетов, Союз трудящихся Кузбасса, Демократический блок областного совета, РПРФ[161], СДПР[162], Союз предпринимателей, Союз ветеранов за демократию, партия «зеленых», ДС и др.[163]

Как видим, настрой рабочих на ослабление роли государства и системы централизованного планирования приводил к смычке новых рабочих организаций и независимых профсоюзов с конкурирующими с госсектором бизнесменами, кооператорами. Так, например, в октябре 1989 г. во время всеобщей забастовки в Печорском угольном бассейне шахтеры заявляли о необходимости расширить права и возможности Союза объединенных кооператоров СССР для их поддержки шахтерам в продаже на внешних рынках сверхпланового угля и закупки товаров народного потребления и т. д.[164]

В апреле 1991 г. Межрегиональным советом рабочих стачечных комитетов и Союзом объединенных кооперативов СССР (президент, народный депутат СССР В. А. Тихонов) было заключено соглашение. Для продолжения забастовки горняков и помощи семьям бастующих шахтеров Союз срочно перечислил на счет Независимого профсоюза горняков СССР 10 млн руб. Причем в соглашении речь шла о требуемой сумме, на порядок большей[165].

Таким образом, заявившее о себе рабочее движение, оказавшись без руководства со стороны коммунистов, подпадало под интересы зарождавшегося буржуазного класса и его корпоративных организаций и движений. И это притом, что во время первых своих акций многие бастующие коллективы требовали даже закрытия кооперативов. Однако за три года требования шахтерских коллективов претерпели серьезную эволюцию. Происходит их радикализация в сторону неприятия существовавшей экономической и политической системы и даже федеративного устройства государства. Единство взглядов по этим вопросам отсутствовало, и позиция определялась скорее принадлежностью (проживанием на территории) к той или иной республике, чем к социальной группе.

Примечательно, как реагировало на это партийное и государственное руководство. Например, председатель КГБ СССР В. Чебриков докладывал на одном из заседаний Политбюро в самом конце лета 1989 г., что разного рода забастовки происходят в 46 областях страны и что во многих случаях забастовочные комитеты самовольно снимают с должностей специалистов и руководителей предприятий. Эти же стачкомы ликвидируют сотни кооперативов. «Надо разрушать эту структуру», — говорил о стачкомах председатель КГБ[166].

С другой стороны, в советском руководстве были люди, вольно или невольно подстегивавшие забастовочную волну. Бывший руководитель московской партийной организации Ю. А. Прокофьев вспоминает, как один из сотрудников НИИ МВД из отдела чрезвычайных ситуаций рассказывал ему, как министр внутренних дел СССР В. Бакатин, некогда возглавлявший парторганизацию Кузбасса, когда пришел к нему шахтер, Герой Социалистического Труда и сказал: «Вадим, мы уже больше не можем бастовать», ответил: «Надо!»[167]

В стихийно возникающих рабочих организациях был представлен широкий спектр идей: ортодоксально коммунистических — отрицание рыночной экономики и сохранение централизованного планирования при власти КПСС; анархо-синдикалистских — от передачи предприятий под рабочий контроль и рабочее управление через советы рабочих до ликвидации государственной собственности и передачи фабрик и заводов в собственность трудовых коллективов с последующим их акционированием; либерально-буржуазных, ратующих за приватизацию предприятий. Специальные опросы делегатов шахтерских съездов выявили, что среди них за государственно-социалистические формы развития экономики выступают от 4 до 6 % и более 80 % стоят за развитие рыночных отношений[168].

Общим было и анархистское противопоставление государства и партийного аппарата «гражданскому обществу», затушевывание реальных нараставших противоречий между трудящимися и частными предпринимателями (называвшимися кооператорами). Наглядно эту идею запечатлела фраза кандидата в народные депутаты РСФСР А. Крекнина (Тюменская область): «<…> вчера пролетарий против буржуа, сегодня — народ против бюрократии и аппарата»[169].

При этом руководящая роль компартии в рабочем движении и любых других партий, как правило, отрицалась. Вместо этого выражалась готовность сотрудничать со всеми, кому оказывались близки интересы рабочего класса, но на самом деле с теми, кто просто выражал готовность сотрудничать с новыми структурами, возникающими среди трудящихся. Зачастую эти структуры отрицали политическую борьбу партий за власть в принципе, выступая против «узурпирования», «монополии» на власть, от кого бы это стремление ни исходило.

Как правило, рабочие организации по своему составу не были чисто классовыми, включали и представителей инженерно-технической интеллигенции и руководства предприятий, при этом особые классовые интересы не вычленялись из общей массы экономических требований трудовых коллективов. Неспроста многие рабочие, забастовочные комитеты трансформировались в более массовые и социально неоднородные объединения (движения, фронты, союзы) трудящихся, которые зачастую создавались при поддержке партийных комитетов КПСС. В этом виделась реализация самоуправленческих форм организации трудящихся как противовес идеям «классовой борьбы». Например, в своих мемуарах М. С. Горбачев приводит свой ответ на призыв председателя Союза рабочих Литвы К. Уоки помочь бастующим организоваться. М. С. Горбачев в ответ предположил, что «может быть, настало время создавать какие-то комитеты в помощь перестройке, против саботажников перестройки?», не говоря при этом, кого именно он имеет в виду под «саботажниками»[170]. Рабочее движение в период перестройки — это скорее движение трудовых коллективов, нежели классовое движение, боровшееся за особые условия хозяйствования, разгосударствления, приватизации и т. п., а не за классовые интересы рабочего класса в целом. Активную роль в нем начинал играть директорат. Например, в результате забастовок в Кузбассе шахты и разрезы выходили из подчинения Минуглепрома СССР, упраздняли парткомы, получали свободу внешнеторговых операций, что отвечало бизнес-интересам их руководителей[171]. Требования шахтеров, что стало очевидно, соответствовали программе устремившейся к переделу власти и собственности номенклатуры. Изменить форму собственности угольных предприятий — значит сделать их частными. Разрешить продавать сверхплановый уголь за рубеж — значит отменить госмонополию на участие в мировом угольном рынке. Подъем цен на уголь внутри страны в тех условиях решал проблему стартового капитала. Неформальные владельцы шахт (директорский состав) планировали получить выгоду за счет внутренних потребителей, не имевших возможности купить сырье и топливо у других партнеров. Этому способствовали и требования относительно КПСС, профсоюзов. Наконец установление угольными предприятиями норм выработки открывало широчайшие возможности для введения «потогонной» системы эксплуатации труда[172].

«Что касается общественно-политического движения, — говорил на круглом столе в Академии общественных наук при ЦК КПСС влиятельный в то время социолог Л. Гордон, — то здесь вряд ли имеет смысл говорить о каких-либо особых классовых интересах рабочих, отличных от интересов других слоев общества, занятых наемным трудом. Скорее всего, следует вести речь об интересах трудовых коллективов, устремления которых и составляют суть современного рабочего движения»[173].

В партийном обществоведении развернулась дискуссия о том, что представляет собой рабочий класс и может ли он претендовать на классовое господство и наличие собственной партии. Так, Ю. Красин в статье «Марксизм и новое политическое мышление» писал: «Идейно-политическая самобытность коммунистов на чисто рабочей основе всегда противоречила природе марксизма. <…> Самобытность коммунистов выражается сегодня в их способности к гибкому и принципиальному взаимодействию с широкими общественными силами, которые представляют не только рабочий класс»[174]. Политическое заявление ленинградских коммунистов XXVIII съезду КПСС «За историческую правду, гражданский мир и социальную справедливость» называло бытующие представления о рабочем классе «архаичными», приводящими «к социально и политически опасному противопоставлению рабочих, интеллигенции», и прямо призывало к обновлению представлений о социальной базе партии[175].

Раздавались предложения (они даже рассматривались в отделах ЦК КПСС, в правительстве и в ВЦСПС) о проведении регулярных съездов советов трудовых коллективов, наделении их конституционным статусом, правом законодательной инициативы, т. е. фактически о включении их в политическую систему наряду с политическими партиями и советскими органами власти.

Действовавшее в это время законодательство о предприятиях в СССР и союзных республик фактически ставило общественные организации, включая партии, в подчинение от трудового коллектива, который самостоятельно (через СТК[176]) определял и регулировал формы и условия их деятельности на предприятиях. Партийные комитеты на предприятиях переходили к договорным отношениям с администрацией предприятий, СТК и профсоюзными комитетами. Это не гарантировало стабильности их положения, которое теперь зависело от интересов конкретного трудового коллектива, а после приватизации — от новых собственников. В условиях конкуренции и приватизации это обрекало партийные комитеты (там, где бы они сохранились) на участие в бесконечных спорах хозяйствующих субъектов, в конфликтах собственников из-за разделов имущества и по поводу начисления дивидендов, в защите от возможных криминальных захватов предприятий, о чем в руководстве партии, судя по всему, имели весьма смутное представление, а также в качестве одной из сторон в трудовых конфликтах, наряду с профсоюзами и советами трудовых коллективов. То, что так будет, в ЦК КПСС, похоже, действительно, не представляли, иначе не записали бы в текст Платформы ЦК к XXVIII съезду предложение коммунистам быть «душой всех дел коллектива»[177].

Партийные организации могли превратиться в придаток менеджмента, стать элементом в механизме разработки корпоративных программ развития с целью повышения конкурентоспособности предприятия и предотвращения банкротства, повышения квалификации работников, изучения социально-психологического климата на предприятиях, развития корпоративной культуры и т. п. По сути это означало бы полную деградацию партии как политической организации. Но именно так определял новую роль партии в трудовых коллективах организационный отдел ЦК КПСС в мае 1991 г., анализируя общее мнение секретарей первичных организаций, высказанных на зональных совещаниях[178].

Месяцем ранее Секретариат ЦК КПСС, рассматривая кадровую политику партии в условиях перехода к рынку, предлагал партийным организациям выступать за конкурсный порядок назначения хозяйственных руководителей. Партийные организации должны иметь право вместе с другими общественными организациями требовать их смещения за непрофессионализм и ущемление социальных и политических прав трудящихся. Но это право было бы весьма проблематично реализовать на частных предприятиях, на которых менеджмент назначается собственниками, а потому могло войти в противоречие с их интересами. Партийной организации, ее руководителям, связанных с администрацией отношениями найма, пришлось бы делать выбор между интересами работников и работодателей. Выбор в пользу одних мог вызвать противодействие у других.

Несмотря на это, Секретариат ЦК КПСС выражал готовность содействовать преодолению отчужденности между партийными комитетами и руководителями, которые еще оставались в партии. При этом высказывалось пожелание видеть побольше руководителей «нового поколения» в составе выборных партийных органов[179].

26–27 марта 1991 г. состоялась Всесоюзная научно-практическая конференция «Деятельность КПСС в условиях политического плюрализма». Проблема взаимоотношений политических партий и движений с рабочим классом была в центре внимания специальной секции. В отчете секции признавалась необходимость разработки долговременной стратегии КПСС в рабочем движении, подчеркивалось неоправданное затягивание процесса поиска форм и методов партийной работы непосредственно в трудовых коллективах, соответствующих новой политической реальности[180].

Что предлагали партии ученые-обществоведы? Формула «КПСС выражает интересы рабочего класса» объявлялась ими «стереотипом старого мышления», воспринимаемым «как противопоставление друг другу различных компонентов социальной основы партии — рабочего класса — интеллигенции или крестьянству»[181]. Они предостерегали партию от скатывания к идеологии классовой борьбы, к поиску классовых врагов, а аппеляцию к антагонистическим, непреодолимым классовым интересам в обществе называли ошибочной. В основу концепции рабочей политики должно лечь создание «коалиций демократических сил в рабочем движении, достижение консенсуса по наиболее конфликтным проблемам»[182].

Партия должна осваивать практику согласительных процедур при заключении коллективных договоров и соглашений, изучать экономическую конъюнктуру, влиять на тарифную политику, выступать с законодательными инициативами и оказывать политическую поддержку соответствующим законопроектам. Партийным организациям предлагается главное внимание обращать на мотивацию трудовой деятельности, на преодоление конфликтных ситуаций в трудовых коллективах, на положение на рынке труда.

В таких условиях партия как единое целое прекратила бы свое существование, поскольку стала бы представлять рабочий класс в лучшем случае по отношению только к данной группе предпринимателей, и то при условии согласия последних. Каждая первичная организация становилась свободной от центральных органов в определении своей позиции по вопросам хозяйственной политики администраций предприятий. Становясь элементом административной системы на уровне хозяйствующего субъекта, партийные организации, будучи зависимыми от администрации через отношения найма своих членов, были бы вынуждены конкурировать между собой, поддерживая те или иные управленческие решения, включая и те, которые могли ухудшить экономическое положение других предприятий на рынке. Произошло бы замыкание первичных организаций на нуждах конкретного трудового коллектива. Партия стала бы представлять не весь рабочий класс в целом в его отношении ко всем классам общества, а превратилась бы в совокупность таких же обособленных, как предприятия на рынке, отделений, конкурирующих между собой за лучшие условия существования своих партийцев, работающих на данном конкретном предприятии. Партия стала бы инструментом раскола рабочего класса, способствовала бы углублению социального неравенства внутри него. Вряд ли бы ей самой удалось в таких условиях сохранить собственное организационное единство.

Партия скатывалась на позиции тред-юнионизма, т. е. ограничения рабочего движения интересами только экономической борьбы за выгодные условия продажи рабочей силы. Это было равнозначно отказу от руководства борьбой рабочего класса как организованной политической силы, от дела его политического воспитания, развития его политического сознания. Понятно, что ни о какой партии как «политическом авангарде» говорить бы уже не пришлось.

Но руководство партии до конца ее дней занимало двойственную позицию: с одной стороны, в партийных документах проводило идею представительства и защиты интересов «рабочего класса и всех трудящихся», с другой стороны, продолжало держаться за «консолидирующую роль» «общенародной» партии. Хотя уже многим становилось понятно, что в Советском Союзе совершенно легально существуют разные группы, каждая из которых использует перестройку в своих интересах. Если партия твердо не определится, какие интересы она собирается отстаивать, за нее это будут делать другие структуры, в том числе оппозиционные партии. А это путь к краху правящей партии. В своих мемуарах М. С. Горбачев признал, что роль оппозиции в радикализации рабочего движения была недооценена[183].

26 февраля 1991 г. Секретариат ЦК КПСС записал в своем постановлении: «Важно внимательно изучать процессы, происходящие в рабочем и крестьянском движении, практическими делами реагировать на критику, касающуюся слабого представительства рабочих и крестьян в Советах, выборных органах партийных и других общественных организаций, брать на себя заботы об отстаивании их политических и экономических прав, если они ущемляются. Требуется продумать методы партийного влияния на людей, занятых в кооперативах, на фермеров»[184].

Как сообщал орготдел ЦК КПСС, на зональных совещаниях секретарей первичных партийных организаций в мае 1991 г. отмечалось, что «проблема взаимоотношений партийных организаций и трудовых коллективов все больше становится производной от взаимоотношений КПСС и рабочего движения, которое в ряде мест попало под влияние деструктивных сил». В который раз «подчеркивалась необходимость большей ориентации партии на политические и экономические проблемы рабочего класса»[185]. Но даже в плане-схеме новой Программы партии, так и не принятой в силу запрета КПСС, содержался раздел «Многообразие интересов общества — в программу действий партии», в котором составители собирались «интегрировать» «прогрессивные» интересы едва ли не всех социальных групп, имевшихся тогда в СССР[186].

Летом 1991 г. в ряде городов прошли съезды рабочих, на которых стоял вопрос о проведении Всесоюзного съезда рабочих. На II Инициативном съезде коммунистов России 30 июня 1991 г. была принята специальная резолюция об организации рабочего движения. А ЦК КП РСФСР принял решение провести аналогичный российский съезд рабочих и крестьян осенью 1991 г. Однако к этому времени многие рабочие движения и организации уже провели свои учредительные съезды и конференции, конституировались на всесоюзном и республиканских уровнях независимо от партии, без ее поддержки и уходя в непримиримую оппозицию к ней. Время было упущено.

В информации отдела ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями от 26 июля 1991 г. «крайне непродуктивной» была названа позиция пассивного отрицания или противодействия возникновению рабочих организаций. Но при этом отдел предлагал занять двусмысленную позицию: не инициировать проведение съездов рабочих в регионах, если таких инициатив в них не возникает, но включаться в их подготовку и проведение там, где этот вопрос назрел, т. е. опять не руководить процессом консолидации рабочего движения, а пытаться перехватить инициативу, если объявятся силы, которые возглавят этот процесс. «Хвостизм» — так в партии исторически называлась подобная болезнь.

Авторы называли съезды рабочих «преходящей и специфической формой рабочего движения, обусловленной особенностями нынешней ситуации в стране» — по недомыслию или осознанно отрицалась сама возможность консолидации рабочего класса, превращения его из класса «в себе» в класс «для себя». Они выражали уверенность, что в дальнейшем «по мере формирования эффективных систем социальной защиты, обновления и усиления деятельности КПСС и профсоюзов» потребность в таких съездах отпадет. Партийным организациям рекомендовалось действовать на основе постановления Политбюро ЦК КПСС «О позиции КПСС в рабочем движении страны»[187].

[157] Величко С. А. Указ. соч. — С. 140.

[158] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 279. Л. 34, 40.

[159] Американская федерация труда — Конгресс производственных профсоюзов (American Federation of Labor — Congress of Industrial Organizations).

[160] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 93. Л. 110.

[161] Республиканская партия Российской Федерации.

[162] Социал-демократическая партия России.

[163] Величко С. А. Указ. соч. — С. 241–242.

[164] Медведев Р. А. Указ. соч. — С. 119–128.

[165] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 92. Л. 235.

[166] В Политбюро ЦК КПСС: по записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). — М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. — С. 507.

[167] Прокофьев Ю. А. Указ. соч. — С. 127.

[168] Гордон Л. А. Рабочее движение — главная сила демократии: интервью // Общественные науки и современность. — 1991. — № 5. — С. 11.

[169] Величко С. А. Указ. соч. — С. 164.

[170] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 14.

[171] См. об этом, например: Андреев В. П. Кузбасс 1989 г.: шахтеры и «партхозактив» // Альтернативы. — 2008. — № 3. — С. 54–59.

[172] Левчик Д. А. Забастовочное движение шахтеров 1988–1991 гг. // Социологические исследования. — 2003. — № 10. — С. 113.

[173] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 3. — С. 72.

[174] Политическое образование. — 1988. — № 18. — С. 11.

[175] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 9. — С. 57.

[176] Совет трудового коллектива.

[177] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 59.

[178] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 76. Л. 77–78.

[179] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 75. Л. 133–135.

[180] Там же. Д. 283. Л. 10.

[181] Там же. Л.2.

[182] Там же. Л.5.

[183] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 42.

[184] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 5. — С. 25.

[185] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 76. Л. 80.

[186] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 4. — С. 15–16.

[187] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 99. Л. 56.