Прогноз. Как, наблюдая за погодой, научиться предсказывать экономические кризисы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Представители финансовой прессы по большей части придерживались официальной точки зрения. Они предсказуемо сообщили, что крупная сделка компании Waddell and Reed подтолкнула рынок к катастрофе, но при этом они даже не попытались объяснить толком, как это могло произойти. По сообщению New York Times[4], «одиночная сделка продажи на сумму 4,1 млрд долл. привела к “молниеносному падению” в мае».

Вторая причина, по которой в докладе Комиссии по ценным бумагам и биржам не упоминается о положительной обратной связи, гораздо фундаментальнее и потому имеет более важное значение в долгосрочной перспективе. Экономика в целом – и финансы в частности – уже давно базируется на концепции соблюдения баланса и равновесия, то есть на представлении о том, что экономика, а значит, и финансовые рынки естественным образом стремятся к состоянию равновесия. Предполагается, что любое отклонение от этого состояния приводит в действие силы – отрицательную обратную связь, – которые возвращают систему в состояние равновесия. Проявление действия отрицательной обратной связи, например, можно наблюдать, перемешивая воду в стакане: сразу же возникают силы, препятствующие движению воды и замедляющие его, и наконец вода возвращается в состояние покоя. Экономисты утверждают, что подобное происходит и на финансовых рынках. Данное представление долгим и обходным путем восходит к знаменитой теории «невидимой руки» Адама Смита, которая якобы приводит рынки к хорошим результатам, несмотря на наличие множества разнообразных противоречивых и, как правило, корыстных мотивов участников рынка. Понятие положительной обратной связи очень редко применяется для объяснения экономических явлений.

В докладе Комиссии по ценным бумагам и биржам о «молниеносном падении» напрашивающиеся понятия не использовались по той простой причине, что они вступили бы в противоречие с доминирующей концепцией экономического мышления, особенно той ее версии, которая развивалась в течение последних нескольких десятилетий.

Вместо этого используется совершенно другой подход, который на самом деле вообще ничего не объясняет. В докладе, утверждающем, что именно в результате сделки компании Waddell and Reed и возникло молниеносное падение благодаря цепи взаимосвязанных событий, ни разу не поднимается вопрос о том, почему такая последовательность событий вообще стала возможна в тот день, почему одна пусть и крупная, но вряд ли необычная сделка смогла ее вызвать и почему следует считать повторение подобных событий, возможно даже с более тяжелыми последствиями, маловероятным. В конце концов, будь эта сделка заключена на пару часов позднее, рынок мог закрыться с падением на тысячу пунктов и инициировать тем самым аналогичные обвалы котировок по всему миру.

Концепция равновесия настолько глубоко укоренилась в умах большинства экономистов, что им трудно мыслить в других категориях. Стандартный экономический анализ всегда начинается с определения целей заинтересованных сторон, участвующих в какой-то ситуации, и выявления выгод или потерь при том или ином варианте развития событий. Затем экономисты применяют математические методы, как правило каждый раз одни и те же[5], для нахождения точки состояния равновесия, которое, предположительно, возникнет в результате конкурентного взаимодействия всех участников. Практически вся хозяйственная политика основана именно на таком подходе: анализируется изменение условий предполагаемого равновесия, например, в случае если правительство повышает налоги или изменяет квоты на выбросы СО₂, или определяется, как финансовые рынки будут искать новую точку стабильного равновесия, если трейдер из Канзаса вдруг решит продать крупный пакет фьючерсов. Но что будет, если вместо того, чтобы прийти к равновесному состоянию, рынки попадают в условия, более всего напоминающие атмосферный хаос, царящий в летнее время в Канзасе? В этом случае все привычные математические подходы оказываются бесполезными[6].

Вера в рыночное равновесие порождает чувство безопасности и предсказуемости и отражает твердую уверенность в торжестве человеческой логики над природой. Предположение о стремлении системы к равновесию резко ограничивает представление экономистов о том, что происходит в мире. Это ограничение, скорее всего, объясняет, почему члены Комиссии по ценным бумагам и биржам в течение нескольких месяцев пытались представить молниеносное падение как исключительную и аномальную реакцию на возникшую ошибку, случайное нажатие неверной клавиши или компьютерный сбой. Комиссия просто не могла отступить от привычного понимания принципов работы рыночных механизмов, всегда направленных, как предполагается, на то, чтобы сформировалось устойчивое равновесие.

За исключением тех случаев, когда этого не происходит. Наибольшую тревогу в изложенной выше истории вызывает то обстоятельство, что все сказанное имеет отношение и к недавнему глобальному финансовому кризису, который также стал следствием существования положительной обратной связи, и к «фондовому пузырю» акций интернет-компаний конца 1990-х годов, и к любым другим финансовым кризисам, большим или малым, которые поражали рынки и экономики разных стран на протяжении последних нескольких сотен лет. История экономики – это в значительной степени история сюрпризов, которые являлись следствием наличия положительной обратной связи. Американские рынки испытали множество «мини-молниеносных падений», когда акции отдельных компаний беспричинно падали до цены менее одного цента всего за несколько минут, а затем восстанавливались на прежнем уровне. Компания Nanex хранит данные обо всех биржевых сделках, и проведенные ею исследования показывают, что подобные случаи в настоящее время стали обычным явлением для рынка. Так, например, за первые три месяца 2011 года отдельные акции в 139 случаях росли или падали в цене примерно на один и более процент менее чем за секунду, после чего происходило их быстрое восстановление. Nanex выявила[7] 1818 таких случаев в 2010 году и 2715 случаев в 2009 году. Падение, случившееся 6 мая 2010 года, просто выглядело масштабнее на фоне аналогичных событий, происходящих постоянно.

Тем не менее большинство экономистов уверены в том, что экономические системы заведомо стабильны и обладают свойством саморегуляции. Они всегда стремятся к состоянию равновесия и не имеют ничего общего с погодными явлениями.

На страницах этой книги я собираюсь аргументированно доказать, что подобное представление устарело и не соответствует реальному положению дел. Финансовые кризисы всех видов (от краткосрочных потрясений, таких как молниеносное падение, и до глобальных экономических кризисов) имеют много общего с природными бурями, с той лишь разницей, что возникают они в социально-экономической сфере. Как и в случае с атмосферными ураганами, понимание сути процессов, происходящих в них, возможно лишь при выявлении результатов воздействия положительной обратной связи и нестабильности, которые приводят к быстрым и удивительным изменениям. Эти результаты воздействия положительной обратной связи являются наиболее важными факторами для всех рынков; они вовсе не носят исключительный характер. Я также утверждаю, что нестабильность, вызываемая положительной обратной связью, затрагивает почти все во Вселенной, от сверхновых звезд, планетарных экосистем и земного климата до движения земной коры и от проходящего через интернет электронного трафика до роста городов.

Мы никогда не придем к пониманию экономики и рынков, если не откажемся от идеи, согласно которой они, в отличие от почти всех остальных существующих в мире сложных систем, являются стабильными по своей сути и в них не могут происходить такие изменчивые процессы, какие мы наблюдаем в атмосфере. Нам пора приступить к изучению социально-экономических погодных явлений, классифицировать виды «экономических бурь» и научиться либо предотвращать их, либо защищаться от их последствий. Инструменты, которые необходимы мне для проведения таких исследований – или, по крайней мере, для обеспечения хорошего старта, – уже разработаны в других областях науки, прежде всего в физике, и вполне доступны. Идея «физики финансов» выглядит отнюдь не странной, а совершенно естественной, возможно, даже неизбежной.

Биржевой крах

За первые несколько часов торгов, проходивших в среду 1 августа 2007 года, фонд Джеймса Саймонса Medallion Fund и его фирма Renaissance Technologies заработали более миллиона долларов. Это было началом еще одного великого дня для хеджевого фонда Саймонса, который за предыдущий год сумел прибавить свыше 3 млрд долл. Согласно представлениям Уолл-стрит, фонд получил заслуженное вознаграждение, поскольку принимал на себя реальные риски, а его управляющие тратили свои нервы. Medallion Fund делал ставку на специалистов, которые в поисках любых рыночных возможностей извлечения и преумножения прибыли использовали математические модели. С этой целью он привлекал от банков значительные кредитные средства. Такая стратегия выглядела весьма успешной примерно до 10:45 того дня, когда что-то пошло совсем не так, как ожидалось.

В течение следующих 45 минут все то, что прекрасно функционировало раньше – на этой неделе и на протяжении нескольких предыдущих месяцев, – вдруг перестало работать. Менее чем за час фонд потерял всю прибыль, которую заработал за весь предыдущий год. Позже стало известно, что другие хеджевые фонды, использовавшие схожие торговые стратегии, включая широко известные фонды под управлением AQR Capital Management и Goldman Sachs, потеряли в то же самое время ошеломляющие суммы денег. Биржевые котировки затем так же резко вернулись на прежние уровни, но лишь на несколько дней, до начала следующей недели, когда после открытия торгов в восемь утра понедельника все повторилось. На этот раз рыночное бедствие длилось дольше и привело к более масштабным разрушениям. К середине торговой сессии недельные потери Medallion Fund составили почти 500 млн долл.

Оба этих эпизода показывают, как некоторые из самых разумных и успешных хеджевых фондов в мире понесли беспрецедентные потери. Часть из них была вынуждена выйти из бизнеса, в то время как другие, потеряв огромные деньги, все же остались на плаву. Созданный Goldman Sachs фонд Global Equity Opportunities потерял 30 % своей общей стоимости. Сначала казалось, что нет ничего проще, чем зарабатывать деньги, а затем внезапно выяснилось, что нет ничего сложнее, чем их не потерять. Что же случилось?

Этот впечатляющий биржевой крах вошел в историю Уолл-стрит под названием «квантовый кризис»[8]. Объяснить его природу, на самом деле, довольно просто. Хеджевые фонды инвестируют не только имеющиеся у них денежные средства, но и используют так называемое кредитное плечо, заимствуя дополнительные средства у банков и вкладывая их в ценные бумаги для увеличения потенциальной прибыли. Фонды конкурируют между собой, стараясь привлечь инвесторов, и если какой-то фонд оказывается более прибыльным за счет использования кредитного плеча, его примеру вскоре начинают следовать и все остальные, поскольку в противном случае они потеряют своих клиентов. Далеко не очевидно, что такая конкурентная борьба может привести к неожиданным последствиям: она затягивает все фонды в петлю положительной обратной связи, что при возникновении на рынке определенных условий неизбежно оборачивается разрушительным финансовым штормом.

Давайте посмотрим, что происходило 1 августа. Точные детали не известны, так как хеджевые фонды не раскрывают информацию о своих торговых операциях полностью, но наиболее вероятный сценарий развития событий можно восстановить на основе проведенных исследований. Примерно в 10:30 утра какое-то событие – возможно, падение в моменте цены неких акций – вынудило по крайней мере один из хеджевых фондов продать некоторое количество принадлежащих ему ценных бумаг. При этом у фонда не было выбора: банки, кредитующие хеджевые фонды, устанавливают жесткие требования к величине соотношения собственных и заемных средств фонда. Поэтому в тех случаях, когда принадлежащие хеджевому фонду активы теряют свою стоимость, управляющий обязан автоматически выполнить требование о восстановлении уровня обеспеченности кредита («маржин-колл»), то есть сократить объем долга. Но вот беда: для того чтобы высвободить необходимые для выполнения данного требования денежные средства, хеджевому фонду часто приходится продавать некоторые из принадлежащих ему акций, что, в свою очередь, приводит к снижению цены продаваемых активов. В тот день такие продажи также понизили стоимость активов некоторых других хеджевых фондов, владевших теми же самыми акциями. Это запустило цепную реакцию. Один за другим фонды стали получать «маржин-коллы» и автоматически продавать акции из своего портфеля, тем самым увлекая котировки все дальше вниз и бросая их в смертельный штопор.

Суть всей этой истории такова: конкуренция между хеджевыми фондами за деньги инвесторов естественным образом приводит к увеличению кредитной нагрузки (размеру используемого кредитного плеча), что в свою очередь создает условия для крайней нестабильности рыночной ситуации, в условиях которой любой инцидент может привести к запуску взрывоопасной последовательности событий. При срабатывании спускового механизма цепная реакция развивается в значительной степени автоматически, и спастись от ее разрушительного воздействия удается немногим. Случайные колебания рынка в первую неделю августа 2007 года и в том и в другом случаях оказались настолько сильными, что смогли вызвать цепную реакцию такого рода.

Было бы несправедливо утверждать, что экономисты не знакомы с подобными явлениями. В экономической литературе тема «кризиса ликвидности» широко освещена, и в ней предлагаются рецепты того, как следует поступать в определенных обстоятельствах, чтобы «выскочить» из рынка, как из горящего здания. Однако общепринятый экономический подход к таким событиям, в основе которого заложена теория рыночного равновесия, вообще не объясняет, почему и как неустойчивость возникает, совершенно естественно развивается и может сохраняться в течение длительного времени. В действительности приводимые мной далее объяснения получены не в результате исследований, основанных на традиционном экономическом подходе, а благодаря усилиям двух физиков и одного экономиста, использовавших при компьютерном моделировании рынка метод, который обычно применяют метеорологи для моделирования погодных явлений. В качестве исходных данных они использовали результаты наблюдений за естественным взаимодействием между банками, хеджевыми фондами и инвесторами. Когда я впервые написал об этом исследовании (в статье для журнала Nature в августе 2009 года[9]), редактор журнала попросил меня сделать обзор других работ экономистов, также занимавшихся моделированием подобных ситуаций. Он вполне обоснованно предполагал, учитывая решающее значение финансовых рынков для нашей экономики, что экономисты должны были изучить тысячи различных моделей динамического взаимодействия между хеджевыми фондами, банками и инвесторами, протестировать их на исторических данных и выработать детальную теорию, объясняющую раскручивание спирали положительной обратной связи, к которому это взаимодействие может привести. Однако оказалось, что никаких других моделей не существует, за исключением подтверждений того, что подобные вещи время от времени случаются и что увеличение кредитной нагрузки делает их возникновение более вероятным.

Конечно, все мы привыкли к таким капризам погоды, как грозы, ураганы и торнадо. В сфере экономики и финансов можно наблюдать не менее широкий спектр бедствий, сопровождающий повседневную деятельность человека. «Квантовый кризис» задел лишь несколько хеджевых фондов, использовавших в своей работе аналогичные инвестиционные стратегии. То, что произошло, можно сравнить с интенсивной локальной грозой, которая обрушились на северную часть Бостона, но не продвинулась дальше чем на несколько километров. «Молниеносное падение», больно ударившее по рынкам акций и фьючерсов, продолжалось лишь несколько минут, после чего произошло восстановление; все это было похоже на краткий, но мощный всплеск атмосферной турбулентности. А ипотечный крах и последовавший за ним глобальный экономический кризис больше напоминают необычайно мощный ураган, который назревал в течение нескольких лет, пока экономисты – которые учились по учебникам, описывающим исключительно теорию спокойного безоблачного неба, – настаивали на том, что все вокруг выглядит замечательно.

Атмосфера идей

Основная часть вины за недавний финансовый и экономический кризис была возложена на жадных банкиров, и я думаю, что они того заслуживают. Если разобраться в истоках и последствиях кризиса, трудно не заметить влияние жадности и коррупции. Организация Transparency International составляет ежегодный рейтинг уровня коррупции в различных странах мира. В 2000 году Соединенные Штаты заняли в нем 14-е место; по состоянию на 2010 год США опустились на 22-ю позицию. Это при том, что такие огромные банки, как Goldman Sachs и JP Morgan, грубо нарушали законы, но ни один сотрудник из этих или других крупных банковских учреждений не был отправлен в тюрьму. Мэтт Тайбби в статье, опубликованной в журнале Rolling Stone, выразился по этому поводу весьма красноречиво:

Мэтт прав. Сверхжадность и коррупция остались безнаказанными. Но, абстрагируясь от этих пороков, я берусь утверждать, что экономисты и разработанные ими теории в еще большей мере ответственны за разразившийся кризис. Я, конечно, не собираюсь нападать абсолютно на всех экономистов; некоторые из них делают действительно важную работу, например борются с трудно искоренимой бедностью в странах Африки или в Индии или собирают данные для тестирования полезности или вредности политических решений. Я намерен критиковать базовую часть экономической теории – то, что обычно называют неоклассической экономикой, – которая является господствующим направлением экономической мысли при обсуждении самых разных тем, начиная с потенциальных преимуществ дерегулирования и заканчивая денежно-кредитной политикой.

«Идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать, – заметил однажды экономист Джон Мейнард Кейнс. – В действительности именно они и правят миром». Доминирующие экономические идеи создают атмосферу, в которой вырабатывается большинство бизнес-решений и шагов правительства. Проблема здесь не в том, что современные экономисты не в состоянии понять экономические системы – следует признать, что это чрезвычайно сложная задача, – а в том, что они недостаточно честны, чтобы признаться в своей некомпетентности. Мы все наивно полагаем, что экономисты знают больше, чем есть на самом деле.

На протяжении последних трех десятилетий преобладает мнение о том, что правительства во всем мире должны стремиться к приватизации промышленных предприятий и дерегулированию рынков; считается, что все будет работать лучше, если не вмешиваться в ход событий, оставив его на усмотрение рынка. Как часто утверждают экономисты, этот совет основывается на математически просчитанных теориях, впервые появившихся в 1950-х годах и с тех пор непрерывно совершенствующихся. Как и многие другие физики, я стал проявлять интерес к финансовым и экономическим теориям примерно два десятилетия назад, когда многие мои коллеги стали все чаще отходить от традиционных направлений исследований и применять свои научные подходы к другим областям знаний. Начиная знакомиться с основами экономической теории, я ожидал обнаружить глубокие мысли и математические теории, разработанные с той же приверженностью к научной честности, которая присуща, скажем, физике, аэронавтике, неврологии или социальной психологии.

Оказалось, что в действительности все обстоит намного хуже. Обратитесь к экономическим теоремам, пытающимся объяснить, как работают рынки, внимательно рассмотрите условия, при которых эти теоремы работают, а затем сопоставьте эти условия с положением дел на реальных рынках. Вы увидите потрясающие несоответствия между представлениями экономистов и тем, что происходит на самом деле. Опять же, это относится не ко всем разработкам экономистов, но к очень многим из них. Это производит такое же впечатление, как если бы, начав исследовать детали теории относительности Эйнштейна, вы бы вдруг обнаружили, что, несмотря на репутацию одной из наиболее хорошо проверенных теорий и ее упоминание физиками при любом удобном случае, на самом деле нет никаких весомых причин верить в ее справедливость. В этом случае доверие к физике как к науке оказалось бы подорвано. Так же и с экономикой – по крайней мере, в отношении ее способности объяснить поведение рынков.

Такое положение дел, конечно, не означает, что рынки невыгодны или не проявляют интересные свойства, однако все это указывает на то, что многие экономисты совершают нечто подобное научному мошенничеству, представляя общественности свои экономические идеи. Это становится еще более очевидным с учетом того, что экономисты говорят, общаясь между собой. Весной 2009 года в германском городе Далем состоялась 98-я Далемская конференция, в которой приняли участие многие видные экономисты. В течение пяти дней они обсуждали вопросы экономического моделирования финансовых рынков. После окончания встречи они выступили с заявлением, в котором попытались объяснить, почему экономисты не смогли вовремя заметить надвигающийся финансовый кризис или сделать верные выводы о том, насколько тяжелым он окажется. Отсутствие такого понимания, согласно представленному итоговому отчету[12], может быть объяснено «неправильным направлением научно-исследовательских работ в области экономики. Мы обнаружили, что неспособность профессионалов строить модели имеет более глубокие корни и связана с игнорированием некоторых ключевых элементов, влияющих на развитие событий на реальных мировых рынках. В большинстве случаев профессиональные экономисты не сумели указать в своих моделях, предложенных общественности, на имеющиеся в них ограничения, слабые стороны и даже опасности».

В следующих главах я собираюсь сделать экскурс в историю и попытаюсь выяснить, как экономика оказалась в таком странном положении, стараясь не обращать внимания на важные события, определяющие поведение рынков, особенно на наиболее драматические события. Но самое главное – необходимо понять, как мы можем улучшить ситуацию и что нужно сделать, чтобы экономическая наука стала достойной права называться наукой. Решающими факторами, я уверен, должны стать отказ от использования архаичной концепции равновесия и принятие научной концепции «неравновесных» систем, естественными примерами которых являются земная атмосфера и экосистемы. Помимо словесных метафор есть куда более веские основания полагать, что финансовые кризисы на самом деле очень напоминают атмосферные катаклизмы. Понимание этого обстоятельства означает необходимость вооружиться концепциями положительной обратной связи и природной нестабильности. Эти идеи находят свое полное отражение в физике, что обеспечивает нам по крайней мере часть необходимого инструментария. Поэтому я настаиваю на применении способа мышления, позаимствованного из физики.

Это может показаться странным. Казалось бы, что общего физика может иметь с финансовыми кризисами?

Физика финансов

Услышав слово «физика», многие вспоминают о теории относительности Альберта Эйнштейна, знаменитом бозоне Хиггса или, возможно, о съемках неизведанных галактик, выполненных космическим телескопом «Хаббл» на огромных просторах Вселенной (хотя это уже астрофизика). Физика исследует то, что находится на самой границе наших познаний и возможного. Когда Стивен Хокинг говорил о «черных дырах» и пространственно-временных искажениях или когда создатели теории струн утверждали, что согласно чисто математическим расчетам наша Вселенная имеет по крайней мере 11 измерений, большинство из которых от нас скрыты, – все это имело отношение к физике.

[4] Bowley G. «Lone $4.1 Billion Sale Led to “Flash Crash” in May», New York Times, October 1, 2010. www.nytimes.com/2010/10/02/business/02_flash.html

[5] В 2002 году экономист Вернон Смит вместе с психологом Дэниелем Канеманом получил от Sveriges Riksbank премию по экономике памяти Альфреда Нобеля. (На самом деле это не Нобелевская премия, учрежденная в 1895 году по воле Альфреда Нобеля. Данный приз был учрежден Центральным банком Швеции – Sveriges Riksbank – в 1968 году в память о Нобеле.) В лекции по случаю получения этой премии Смит сказал: «Я призываю студентов читать меньше экономической и больше научной литературы. В экономике есть, по сути, только одна модель, которая может быть адаптирована к любой области применения: модель оптимизации с учетом ограниченности ресурсов, институциональных правил и/или поведения других участников, как в равновесной модели Курно – Нэша. Экономическая литература – не лучший источник для поиска вдохновения за рамками традиционных технических методов моделирования».

[6] Я получил представление о своеобразии экономической культуры несколько лет назад во время проходившего в Будапеште симпозиума, в котором участвовали как представители центральных банков, так и физики и другие естествоиспытатели. Я выступал там с обзорным докладом, в котором указал на тот факт, что даже в самой простой естественной системе – например, вы насыпали в коробку немного песка – могут возникать совершенно удивительные и запутанной процессы. Если несколько раз вертикально встряхнуть такую коробку, то на поверхности песка будут появляться загадочные узоры. Конечно, я отметил, что экономические и финансовые системы несоизмеримо сложнее и поэтому мы не должны ожидать, что простые теории равновесия могут поведать нам многое, если вообще они способны что-либо рассказать об их поведении. Позже экономист, работающий в Федеральной резервной системе, в ответ на мои слова сообщил, что такие «неожиданности» прекрасно смотрятся в естествознании, но это не то, что экономисты хотели бы моделировать. «Если экономист представляет модель и в конце презентации планирует вытащить из шляпы кролика, – сказал он, – можете быть уверены, что по ходу выступления он обязательно продемонстрирует вам, как кролик оказывается в шляпе. Мы не любим сюрпризы». Я был поражен. Другими словами, экономисты хотят работать с простыми моделями, которые не выкидывают никаких фокусов и создают иллюзию полного понимания, даже если они не говорят абсолютно ничего о реальном мире, в котором сюрпризы появляются довольно часто.

[7] Результаты этого исследования опубликованы на сайте Nanex. www.nanex.net/FlashCrash/OngoingResearch.html

[8] От общего наименования «квантовых» фондов, зарабатывающих на секундных колебаниях цен и совершающих ежедневно десятки тысяч биржевых операций. – Прим. пер.

[9] Buchanan M. «Meltdown Modeling», Nature 460 (August 5, 2009), 680–682.

[12] Colander D. et al. Report of the working group on “Modeling of Financial Markets,” the 98th Dahlem Workshop, December 2008«The Financial Crisis and the Systemic Failure of Academic Economics». (Доклад рабочей группы по теме «Моделирование финансовых рынков», на 98 семинаре в Далеме, декабрь 2008 года.)