В ужасе я разглядываю пожилого мужчину, в чей пассажирский отсек только что вломилась, как вдруг в окне через один внедорожник появляется лицо Истона. По губам легко читается: «что за херня происходит?»
Я резко поворачиваюсь к водителю, он по-прежнему смотрит на меня выжидающе.
— О Господи, простите, мне так жаль. Я… простите! — выпаливаю я.
Выскочив из чужого внедорожника, я оббегаю его сзади и несусь к пассажирской двери Истона. Распахиваю ее и буквально ныряю внутрь, одновременно ставлю его кофе в подстаканник, раздавая команды:
— Поехали, поехали, поехали! Гони! — требую я, пока стыд накрывает с головой, и я прячу лицо в ладонях.
— Ремень, — спокойно приказывает он, даже не трогаясь с места.
— Ты сейчас серьезно, Истон?! Поехали! — паникую я, на ощупь нащупывая ремень безопасности.
— Более чем, — невозмутимо отвечает он. — Судя по всему, если кому-то сейчас и нужна страховка, так это тебе.
Я поворачиваюсь, чтобы испепелить его взглядом, но он уже не сдерживается и из него вырывается смех. Я наконец защелкиваю ремень.
— Пожалуйста, просто поехали, — молю я.
Шея пылает, когда он включает передачу и трогается с места, а я, запинаясь, пытаюсь объясниться:
— Т-тот мужчина снаружи… я положила деньги в его стакан. Я подумала, что он, ну… нуждается в помощи, а он начал орать, что это был его кофе, — выпаливаю я, пока смех Истона только усиливается.
— Это черный внедорожник. Обычная машина! — защищаюсь я.
Его смех становится еще громче. Я буквально съеживаюсь на сиденье, и следующие несколько сотен метров он то и дело фыркает и прыскает от смеха. Не в силах удержаться, я всё-таки бросаю на него взгляд с виноватой улыбкой. Он оборачивается, качая головой, и его глаза скользят по мне с откровенно веселым выражением.
— Да ладно тебе, придурок. Это была простительная ошибка. Такое могло случиться с кем угодно, — бурчу я, уже без особой злости.
— Я не совсем уверен, что это правда, — отвечает он.
Резко выдохнув, я снова смотрю в окно и держу улыбку при себе, пока его смешок наконец не стихает.
***
— Ладно, Краун, — объявляю я, убавляя громкость и поворачиваясь к нему. — Я дала тебе восемь песен, чтобы начать говорить.
Он тяжело вздыхает, кивает с видом обреченного человека, но всё же отвечает:
— То, что ты хочешь узнать, — мелочи. Это не имеет значения.
— Это ты так считаешь.
— Если речь обо мне лично, то это вообще не про главное. Ты даже мою музыку еще не слышала, так что обсуждать тут нечего.
— А что тогда «главное»?
— То, что я создал. Вся работа целиком. В основном у меня всё уже выстроено.
— Насколько «выстроено»?
— Шестьдесят три песни, — спокойно говорит он.
У меня буквально отвисает челюсть.
— Шестьдесят три песни для одного альбома?
— Нет. Я записал шестьдесят три на данный момент.