— Ты, блядь, шутишь? Это же… сколько… пять альбомов?
— Примерно, — отвечает он и задерживает на мне взгляд на несколько долгих секунд.
— И как давно ты записываешь музыку?
— С пятнадцати лет.
— Значит, твоя группа…
— У меня нет группы, — бормочет он, будто ему неловко это признавать.
— Подожди… ты играешь на всех инструментах сам?
Он опускает взгляд, голос становится тише:
— Я рос среди профессиональных музыкантов. Так что в этом нет ничего особенного.
Я смотрю на него ошеломленная.
— Ой, да брось. Не пытайся уйти от разговора ложной скромностью, Истон. Ты соврал мне, когда сказал, что не был вундеркиндом.
— Ты даже не слышала, что я записал, — защищается он.
— Подозреваю, ты прекрасно знаешь, насколько это хорошо. Ты вообще понимаешь, что для некоторых музыкантов такой объем — работа всей жизни?
Он фыркает.
— Потому что, если это выстрелит, я смогу расслабиться и жить припеваючи, да?
От него буквально исходит тревожная энергия — плечи напрягаются, осанка становится жестче.
— Значит, когда ты говоришь, что у тебя «нет выбора» …
— Я именно это и имею в виду, — перебивает он, бросая на меня взгляд. — Я не могу долго сидеть без дела. Мне нужно играть, слушать, писать, быть внутри этого. Без музыки я пустой. Я чувствовал это с самого детства. Но вместо того, чтобы рассчитывать на открытые двери, я пахал до изнеможения, делая всё, чтобы проложить свой путь.
— Каким образом?
Он надолго замолкает, прежде чем всё-таки заговорить.
— Когда мне было девять, мы отдыхали на озере Lake Tahoe[31] у одного из очень богатых, до неприличия обеспеченных друзей моих родителей. И папа застал меня за тем, что я мыл одну из лодок этого самого друга, за деньги.
— Зачем?
— Мама как раз перед этим возила меня в Мексику к родственникам. Именно там я впервые по-настоящему увидел, какие бывают социальные границы между людьми, и какое мышление нужно, чтобы выбраться из одной точки в другую. Это был не первый раз, когда я столкнулся с тем, как живут другие, но именно тогда это ударило сильнее всего. Тогда я понял, что решетки за забором охраняемого поселка, в котором я рос, — это всё равно решетки. Какими бы блестящими они ни были.
Он делает паузу.
— Именно тогда во мне и начало расти это раздражение от того, насколько мы были отрезаны от остального мира. И при этом я прекрасно понимал, какой ценой мои родители оказались по ту сторону этих ворот. Они надрывались, чтобы всё, что они вместе построили и заработали, было в безопасности.
Одной рукой он держит руль, другой проводит по джинсам.
— Папа это понял. Он всегда был помешан на трудовой этике и позволял мне зарабатывать, когда появлялась возможность. Иногда я таскал для группы легкое оборудование или мыл туалеты в студиях. Делал всё, что мог, чтобы откладывать деньги на собственное студийное время. Когда мне исполнилось пятнадцать, он официально оформил меня в штат — с той же оплатой, что и у всех остальных. Потому что я был настроен зарабатывать свои деньги, как и он.
— И ты не думаешь, что это могло бы расположить к тебе будущих фанатов?
— К сожалению, это, скорее всего, сочли бы уловкой. Поэтому я и не хочу, чтобы они когда-нибудь об этом узнали.
Я выдыхаю и качаю головой, пока он долго и внимательно смотрит на меня.
[31] Курортный регион в горах на границе Калифорнии и Невады.