Он вздыхает.
— Мы так не делаем. Мы не режем своих и не стоим рядом, наблюдая, как они истекают кровью. Ты только что поставил меня в худшее из возможных положений. Если я ей не скажу, она меня возненавидит.
— Не говори ей, — умоляет он. — Я, блядь, прошу тебя, Нат.
— Ты сам этого захотел, — огрызаюсь я.
— Я знаю.
— Тогда посмотри на меня, — требую я, — и будь со мной честен.
Он опускает подбородок, в глазах мелькают эмоции, прежде чем он снова поднимает взгляд. Дэймон никогда от меня не прятался. Никогда. Он из тех редких мужчин, которые не умеют этого делать. Но сейчас я чувствую, как он пытается.
— Она прекрасно знает, кто ты такой, и знает о тебе всё. Между вами всегда что-то было. Годами. Она готова к чему-то настоящему. И если ты к этому не готов, ты не подходишь к ней близко. Ни на шаг. Я наблюдала, как вы двое кружите вокруг своих настоящих чувств с подросткового возраста. И, если честно, я почти передумала звать тебя в эту поездку, потому что начинаю за нее бояться.
— Какого хрена, Нат?
— Я люблю тебя, Дэймон, — я сглатываю, чувствуя, как за меня говорит лицемерка, пытающаяся уберечь друзей от той же участи. — Но ты безрассуден. И если ты думаешь, что сможешь утолить свое любопытство по отношению к ней и выйти из этого целым, ты, черт возьми, глубоко ошибаешься.
— Я это знаю. Как думаешь, почему я туда до сих пор не полез?
— Тогда тебе лучше определиться. И как можно быстрее, — говорю я жестко. — Если она значит для тебя хотя бы половину того, что, как мне кажется, значит, ты даже не представляешь, насколько больно будет ее потерять.
Мой голос становится сухим, почти меловым. В каждом слове яд.
— Ты не оправишься. Так что будь, блядь, уверен, что она не та женщина, с которой ты видишь свое будущее.
Я тяжело выдыхаю.
— Потому что, если нет… — я запинаюсь, пытаясь подобрать слова получше, понимая, что неверное решение способно разорвать нас троих.
— Если нет, то что?
— Если ты не готов дать ей всё, чего она заслуживает. Всё, а не ту фальшивую витрину, сквозь которую мы обе прекрасно видим. Ту самую, с помощью которой ты переспал с половиной Остина. Тогда не лезь к ней.
— Мне нужно подумать…
— Тогда ты не готов, — взрываюсь я. — У тебя было пол жизни, чтобы решить. А мы — семья, так что готовься к тому, о чем можешь пожалеть.
Перед глазами вспыхивает образ Истона, растиражированный по заголовкам: кофе в одной руке, новая девушка — в другой. Та самая рука, которая раньше тянулась ко мне. Боль прожигает насквозь, пока я говорю вслух то, что знаю.
— Потому что эта боль… ее невозможно описать.
— Натали…
— Дэймон, любить — значит любить всем существом. И жертвовать. Если ты не способен на это — не входи. Точка.
— Я просто… — он зажмуривает глаза, лицо искажено болью.
— Ты любишь ее.
— Всегда любил, — говорит он. — Всегда. Я понял это, когда нам было по четырнадцать.
— Ты влюблен в нее сейчас?
— Я стараюсь не быть.
— Значит, ты можешь жить без нее?