— Он, скорее всего, ничего не слышал. Я бы заметила.
Мяч на твоей стороне, Дэймон. Пожалуйста, не урони его.
— Слава богу, — выдыхает Холли.
Во мне всё кричит, чтобы она обратила внимание, чтобы увидела: ее жизнь вот-вот радикально изменится. Дэймон наконец уходит, а я снова опускаю солнцезащитные очки. Радость за нее незаметно превращается в зависть, глаза наполняются влагой.
На прошлой неделе со мной всё было нормально. Ну… почти нормально. И неделей раньше. И еще неделей раньше. Примерно месяц назад я начала понемногу свыкаться с жизнью после развода с любовью всей моей жизни.
Прошли месяцы. Если быть честной, больше года скорби с того блаженного времени в Седоне. Я горевала в три раза дольше, чем мне довелось его любить.
Еще на прошлой неделе я просто жила дальше, держалась на плаву, зарывалась в чужие истории, чужие жизни, заголовки. А теперь я в отпуске мечты с лучшими друзьями, сразу после карьерного достижения, к которому шла всю свою взрослую жизнь.
И вдруг меня накрывает осознание.
Будущее, за которое я так отчаянно боролась, пугающе похоже на компромисс. И если это правда, то у меня будто не остается цели — кроме как вернуться к своему столу и работе. Но, наверное, этого должно быть достаточно. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу влюбиться.
Должно быть достаточно.
Я всё так же люблю быть журналистом. Это факт. Я люблю писать. Люблю быть редактором. Люблю работать с отцом.
Это не изменилось.
— Ты притихла, — говорит Холли, когда я прижимаю полотенце к лицу.
На тебя просто нахлынул сентиментальный момент. Из-за того, что ты только что увидела. Это их время, соберись, солдат.
— Я просто отдыхаю, — отвечаю я. — Жарко.
— Ты правда попросила Дэймона быть моим «напарником»? Серьезно?
Я смотрю на лучшую подругу, и в голове вспыхивают годы их общей истории.
Макс Саттон, разбивший ей сердце, когда ей было шестнадцать. Дэймон, появившийся тогда, когда я утешала ее, с пиццей и ее любимыми капкейками из местной пекарни.
Дэймон, несущий ее через наше пастбище, когда она повредила колено, неудачно соскочив с Перси. Потухший взгляд Дэймона, когда она призналась, что влюблена, на нашем первом курсе в ТУ. И тот же самый жест шесть месяцев спустя — снова пицца и вдвое больше капкейков, когда всё закончилось. Плохо. Холли, держащая Дэймона за руку на похоронах его бабушки. Не отпускающая ни на секунду, пока он горевал — открыто, сломленно, как никогда раньше.
— Холли, — тихо говорю я.
— Да, милая?
— Я тебя люблю, — говорю я с дрожащей улыбкой, пока в груди всё еще жжет. — Я так рада, что ты здесь.
— Ты шутишь? Я бы ни за что такое не пропустила. Все твои мечты сбылись. Я так тобой горжусь. Может, это и было вопросом времени, но мы все — включая дядю Нейта — знаем, что ты заслужила эту газету.
— Спасибо. Мне было важно это услышать.
— Милая, ты пахала ради этого. Ты всем покажешь, на что способна!
Мы чокаемся бокалами, и я заставляю себя вернуться в настоящий момент, вспоминая фразу, которую вроде как взяла себе за девиз: «Не ищи счастье там, где ты его потеряла».
Но я не потеряла свое счастье в Истоне Крауне. Я потеряла его в тот момент, когда потеряла Истона Крауна.
И всё же именно воспоминания о любви к нему не дают мне двигаться дальше. Иронично, но сейчас, сидя здесь и празднуя собственные достижения, я понимаю: мой прогресс сильно хромает, потому что внутри я так и не сдвинулась с места.
Потому что не могу.
Потому что я развелась с мужчиной, который любил меня с такой яростью и такой полнотой, что, возможно, сломала в нем ту часть, которая вообще была способна довериться настолько, чтобы полюбить снова. И если это правда, значит, я оказала медвежью услугу женщинам, которые будут любить его в будущем. Потому что я сомневаюсь, что он когда-нибудь еще сможет открыться так же глубоко.