— Да, красавица?
— Ты сейчас впервые солгал мне?
— Я… не знаю, — тихо отвечает он, когда Джоэл снова стучит по капоту. — Я не хочу, чтобы это было так.
— Ладно, — говорю я, открывая дверь. — Ладно, — повторяю шепотом. — Тогда я не буду прощаться. Удачного шоу сегодня вечером.
Он кивает. Я выхожу из внедорожника. Джоэл смотрит на меня, мгновенно считывая выражение лица, и притягивает к себе. Ноутбук вжимается между нашими телами, когда мы обнимаемся.
— Пожалуйста, присмотри за ним, Джоэл.
— Я стараюсь, — говорит он и целует меня в висок.
— Я тебя люблю, — всхлипываю я. — Ты ведь знаешь?
— И я тебя, милая. Я всегда рядом.
— Я тоже.
Рыдание вырывается прежде, чем я резко выскальзываю из его теплых объятий, разворачиваюсь и срываюсь с места, бегом направляясь к своей квартире.
***
Стоя тем вечером на балконе в куртке Истона, с плюшевым мишкой из Edgewater в руках, я стою, отдаваясь ветру, и стираю из сознания городской шум внизу. Я снова и снова прокручиваю историю любви наших родителей, наконец подставляя последние фрагменты пазла, который мучил меня с тех пор, как год назад я начала свои поиски.
И вдруг, словно шепот на ветру, настойчивый и тихий, ко мне приходят слова Стеллы:
«Подними глаза».
Я поднимаю голову. Наклоняясь вперед, почти упираясь в ограждение балкона, я пытаюсь разглядеть хоть одну звезду и не нахожу ни одной. Только мутное сияние большого города подо мной.
Я утыкаюсь носом в ворот куртки Истона и отмечаю отсутствие запаха, который когда-то был таким отчетливым, таким родным. Он ведь только что был рядом. Его тепло было на расстоянии вытянутой руки. Но я не позволила себе приблизиться, не позволила снова привыкнуть к нему. Я бы этого не пережила.
Единственное, о чем я жалею сейчас — обо всем несказанном. О стольких вещах, которые хотела ему сказать, зная, что, возможно, мы больше никогда не будем говорить так — без защиты, по-настоящему близко. Сожаление накрывает меня с головой, пока я не решаю, что, раз уж так, стоит хотя бы часть этого выплеснуть в сообщении. Открыть окно, даже если дверь кажется наглухо закрытой.
Я уже собираюсь набрать текст, когда приходит видео от Джоэла. Я открываю его и замираю.
На экране Истон. Он замер за роялем на сцене. Над ним одинокий луч прожектора.
Джоэл прислал мне сегодняшний бис.
Сердце срывается с места, я нажимаю play, и Истон начинает играть вступление The Dance — старой любимой песни моего отца, которую я, как ни странно, знаю наизусть. Но уже в первые такты я понимаю: Истон играет ее совсем иначе, не так, как я привыкла слышать.
Когда слова срываются с его губ, он поет о найденной и потерянной любви. О благодарности за неведение — за то, что когда-то не знал, какой ценой она обойдется. Музыка резко меняется, становится мрачной, тяжелой. Истон уходит в надрыв, срываясь на крик под жесткие, давящие риффы гитары Эл-Эла.
Всё мое тело вспыхивает, каждый волосок встает дыбом от осознания: он поет о нашем конце.
Каждое слово прожигает меня до самого нутра, пока он виртуозно ведет мелодию по клавишам, затем откидывает голову и кричит — распадаясь прямо на сцене. Я вижу и чувствую всё: горечь и ярость в его позе, агонию в лице, потерю нас.
Из меня вырываются истерические рыдания, пока Истон безжалостно проживает на сцене самые поворотные моменты моей жизни. Он ведет песню к захватывающему дух крещендо… а затем остается один. Только он и рояль. Последние ноты звучат отчетливо и чисто, прежде чем он шепотом произносит финальную строку в микрофон и с грохотом захлопывает крышку рояля.
Смысл этого жеста ускользнуть от меня не может.
Я смотрю на экран, не в силах оторваться, как сцена гаснет и видео обрывается. В этот же момент сверху высвечивается уведомление о новом письме.
Письме, которое я даже не думала искать — не говоря уже о том, чтобы открыть — с ночи Супербоула. Письме, о котором я не вспоминала, слишком погруженная в собственную боль, чтобы заметить: оно так и не было отправлено.
Открыв документ, я в реальном времени вижу, как Истон подписывает наши документы о разводе. Я упираюсь в тонкие перила балкона, и вся надежда, которую я всё это время бережно носила в себе, рассыпается в пепел и начинает уноситься прочь. От того, кем я была еще несколько минут назад, остаются лишь обрывки.